Реальность Ржевского

1.

Воздух был прохладен и прозрачен, словно родниковая вода. Недавно прошел дождь. Он намочил листву весьма запущенного, неухоженного парка, которая сверкала яркими осенними красками под лучами солнца, вышедшего из-за туч. В лужах, оставленных дождем у ступеней, ведущих от мощеной площадки к портику старого дома, отражалась обшарпанная колоннада. Бутафорские «античные» капители подпирали навес с треугольной двускатной крышей, расположенный над террасой. С мокрых деревьев в лужи падали крупные капли. Расходящиеся от них по воде круги колыхали плавающие на поверхности желтые листья и отражения колонн, покрытых проплешинами облупившейся штукатурки, которые, подобно содранной коже, обнажали красную кирпичную плоть.

Отставной поручик Дмитрий Ржевский дремал, сидя в кресле-качалке, установленном под навесом, на террасе, между колонн. Потертый халат из красного бархата, по-видимому, плохо согревал, поэтому поверх него был накинут теплый клетчатый плед. На столе, установленном рядом с креслом, стояла почти пустая бутылка Клико, лежали два пистолета и коробка со свинцовыми пулями. Под истрепанным гусарским кивером, защищавшим часть поверхности стола от сырости, был скрыт мешочек с порохом. На лице отставного поручика, покрытом недельной щетиной, отражалось само блаженство. Похоже, ему снилось что-то приятное, происходящее с ним лет этак десять назад. Может быть, он снова скакал верхом по заснеженному Смоленскому тракту, нагоняя французский обоз. Наверное, он видел снег, летящий из-под копыт лошади своего товарища Вильяминова, который вырвался чуть вперед. Этот снег, искрился на солнце и летел в глаза, как когда-то наяву. Ощущения спящего Ржевского были ярки и остры… А может быть, поручик, пребывая во сне, в который раз смотрел в глаза своей Шурочке — племяннице отставного майора Азарова, которую он так и не смог забыть.

Лицо Дмитрия Ржевского как-то передернулось. Вероятно, причиной было то, что дождь прекратился, а из-за туч ненадолго показалось солнце, заставившее весь мир заиграть неповторимыми красками осени. В тени огромного векового вяза, у самой террасы, ступени и мощеная площадка были усыпаны стеклянными осколками. Ветер качал ветви старого дерева, что иногда позволяло солнечным лучам сквозь поредевшую крону достигать битых стекол. Когда листья дрожали, колотые края останков расстрелянных из пистолетов бутылок ослепительно сверкали, рассыпая искры по закрытым векам спящего поручика. А может быть, солнечные лучи, отраженные от осколков, был вовсе ни при чем. Более того, спустя небольшое время опять пошел дождь, а лицо Дмитрия продолжало подергиваться.

Не исключено, конечно, что Ржевскому приснилось то самое утро, которое запомнилось ему навсегда.

…Тогда он с полком стоял в Царском Селе. Поручик, изрядно подгуляв, накануне вечером отправился проверять караулы и увидел самого себя, причем не только изрядно пьяного, но и нарушавшего все правила и приличия. Тогда Ржевский, Проверявший Караулы, не растерялся и отвел Ржевского Пьяного на гауптвахту, где, проснувшись наутро, он сам себя и обнаружил! Когда сон отставного поручика подходил к моменту осознания этого удивительного факта, лицо его подергивалось наяву.

…«Барин, проснитесь, уже часа два, как спите! Вот-вот приехать должны! Вы разбудить велели к трем пополудни, а уже четвертый час!», — настойчиво твердил старый слуга Иван. Его голос вырвал Дмитрия из глубокого сна.

Еще недавно, каких-то пару-тройку лет назад, верный слуга, произнеся подобные слова, предусмотрительно предпочел бы если не скрыться, то отойти подальше. Причиной тому было возможное поведение Ржевского, который в первые мгновения после пробуждения, не разобравшись, считал, что разбудивший нанес ему глубокое оскорбление. Теперь же отставной поручик, наоборот, часто был рад тому, что его разбудили. Выражая благодарность Ивану, он произносил: «Спасибо, дружище!», а порой предлагал рюмку водки, если таковая была под рукой.

Поведение Ржевского столь изменилось, поскольку лицо его подергивалось уже не только тогда, когда сон подходил к моменту пробуждения на гауптвахте. Да и солнечные блики, рассыпаемые бутылочными осколками, были совсем ни при чем. Беспокойство, отражавшееся на лице Дмитрия, было вызвано странными сновидениями, наполненными совершенно непостижимым для него смыслом. В этих снах Ржевский был вовсе не славным гусаром – героем двенадцатого года, а кем-то другим по имени Петр Викторович Семенов.

Поручика с некоторых пор не удивляло обилие совершенно невероятных предметов и прочих сущностей, составлявших мир его снов. Нет, не это, а другое заставляло лицо Ржевского дергаться во сне. Дмитрия поражали совершенно непостижимые мысли, приходившие в голову Семенова, те слова, которые он произносил и те поступки, которые он совершал. Поручик был часто возмущен и поражен той невероятной непоследовательностью, лживостью, откровенной мерзостью и прочими качествами, которыми, как он считал, обладал Петр Викторович. В те моменты, когда естество спящего Ржевского пыталось, но не могло выразить своего отношения к Семенову, лицо отставного поручика подергивалось.

На первый взгляд, ничего необычного в том, что Ржевский становился Семеновым, не было. Мало ли кто и кем себя видит во сне. Но в этих сновидениях, с точки зрения поручика, лишенных здравого смысла, Ржевский попадал в какой-то безумный, непостижимый мир. Его сны были столь яркими, что наяву, часто рассуждая о бытие, Дмитрий порой уже не сомневался в том, что настоящая его жизнь протекает где-то там, в другой реальности, в которую он погружается в своих снах. Иногда Ржевскому казалось, что он просто сходит с ума, а сновидения, приходящие к нему, лишь подтверждают это. Иван же, будивший своего барина, вырывал Ржевского из безумного мира этих снов, за что поручик и был ему благодарен.

…Часа три назад, пребывая в осенней хандре, Ржевский вернулся с охоты. Вопреки ожиданиям, это занятие вовсе не развлекло его и не избавило от какого-то невеселого настроения, в коем он в последнее время часто пребывал. Скорее наоборот, яркие краски осени, летящие паутинки и крики журавлей, прощавшихся с землей, хандру усиливали. Вернувшись в имение, отставной поручик расположился на террасе, между колонн, в кресле-качалке. Немного времени спустя Дмитрий принялся изгонять настигшее его настроение несколько иначе: он стрелял из пистолетов по опустошенным им же винным бутылкам. Но и это занятие не помогло Ржевскому развеяться.

Солнце скрылось за тучами. Золотые и багряные краски осени стали какими-то блеклыми, словно яркую картину закрыли темной полупрозрачной вуалью. Ржевский решил вздремнуть прямо на террасе, в кресле. Он укрылся своим любимым пледом, предупредил Ивана о том, что к трем пополудни должны прибыть важные посетители, а посему отставной поручик должен быть к тому времени разбужен.

Заснуть у Дмитрия, почему-то не получалось. Шел осенний дождь. Навес над террасой, подпираемый колоннами, не позволял каплям достичь кресла-качалки. Ржевский смотрел на мокрый, унылый парк и на плавно кружащие листья. С террасы дома, стоявшего на пригорке, сквозь просветы в кронах деревьев, которые, не стыдясь, сбрасывали свои одежды, он видел пожухлый луг и лес. Листья, кружа, плавно падали на дорожки, мощеную площадку и в лужи, которые дождь оставил у ступеней, ведущих к колоннам. Дмитрий, зачарованный танцем опадавшей листвы, вдруг услышал мелодию вальса, звучавшего на балу в тот далекий вечер, когда он впервые встретил свою Александру. Что-то давным-давно забытое, словно маленькая искорка, затеплилось в его груди. Скоро он ощутил, как искорка, разгораясь, начинает жечь изнутри его всего. Когда поднявшиеся в груди поручика чувства переполнили его и уже не позволяли вздохнуть, он усилием воли приказал себе «прекратить это нытье» и закрыл глаза, чтобы, уже не наблюдая осенний пейзаж, помочь себе самому выполнить свой же приказ. Это ему почти что удалось. Мелодия начала затихать, потом стала еле различима и вскоре исчезла. Но воздух над усадьбой был наполнен пряными, почему-то такими горькими запахами осени! Должно быть, благодаря именно этим ароматам, которые Дмитрий вдыхал полной грудью, вальс вновь зазвучал, несмотря на то, что сквозь закрытые веки Ржевский уже не видел листьев, продолжавших кружить в этом танце. Поручику пришлось еще несколько раз приказывать себе уже не только не видеть очевидного, но и не слышать его.

Наконец, заснув на свежем воздухе, Ржевский в своем сновидении несся по белому слепящему снегу Смоленского тракта, нагоняя французский обоз. Снежная искрящаяся пыль, поднятая копытами лошади Вильяминова, заставляла его жмуриться, и казалось, что именно она мешала Дмитрию вырваться вперед. Он же беспощадно гнал коня и уже почти сравнялся со своим товарищем. Ржевский был уверен, что первым настигнет французов.

2.

Внезапно сновидение, в котором поручик преследовал с товарищами французов, оборвалось… Он был во сне уже не Дмитрием Ржевским, а Петром Викторовичем Семеновым и стоял перед сидевшими в креслах какими-то людьми. Кресла эти были выставлены амфитеатром в огромной зале. Их было много, возможно, несколько сотен.

Внешний вид собрания уже не поражал его своей вульгарностью, как раньше. Ржевский давно привык к виду дам из своих снов, облаченных в бесстыдные обтягивающие одеяния, подобные гусарским лосинам. Его даже перестали удивлять длина и фасон некоторых платьев, напоминавших нижнее белье мамзелек из заведения мадам Мими, которое располагалось в городке, что в десяти верстах от его имения.

…Ржевский, уйдя в отставку, на первых порах не раз заезжал туда с товарищами. После же странного, по их мнению, случая, когда он неожиданно покинул заведение, визиты отставного поручика к мамзелькам прекратились. Отвечая на вопросы друзей, пытавшихся понять, чем был вызван его поступок, Ржевский лишь бодро отвечал: «Был пьян, господа, исправлюсь!». Раскрой тогда поручик истинные причины своего поведения, ему все равно никто не поверил бы. Все было куда проще и тем сложнее.

Находясь в тот раз в заведении мадам Мими, Ржевский почему-то вспомнил первый день войны с Наполеоном, известие о которой еще не принесли в дом майора Азарова, где шел бал. В памяти Дмитрия возникла его Александра, Шура, Шурочка. Она тогда мило смеялась и шепталась о чем-то со своими кузинами, стараясь делать так, чтобы ее взгляды, бросаемые украдкой на Ржевского, оставались никем не замеченными. В минуты, когда Дмитрий вспоминал о ней, ничто не могло заглушить переполнявших его чувств… Пребывая у Мими, Ржевский невольно осознал, что окружающая его любовь — иллюзия, жалкий суррогат, не способный даже ненадолго заменить то, настоящее, безвозвратно утерянное счастье, вспоминания о котором под фальшивый смех мамзелек были невыносимы. Поэтому Дмитрий покинул заведение и больше не посещал его.

…«Петр Викторович, начинайте, пожалуйста», — произнесла ведущая мероприятие дама. Эти слова вырвали Семенова из неожиданно возникших видений.

«Опять какая-то чертовщина творится. Должно быть, все же стоит сходить к врачу. Мало того, что я во сне часто играю роль спившегося полуфеодального идиота эпохи крепостного права, так еще и галлюцинации среди белого дня начались. Только что по бутылкам из старинных пистолетов палил!», — в одно мгновение пронеслись мысли в его голове.

На большой экран, расположенный за спиной Петра Викторовича, был спроецирован первый слайд электронной презентации, сопровождавшей его выступление. На нем, под логотипом компании, которую Семенов представлял, была написана тема доклада: «Разработка отечественного программного обеспечения для автоматизации производственных процессов — основа импортозамещения и технологического прорыва». Ниже были указаны его фамилия, имя, отчество и должность — заместитель генерального директора.

Семенов умел выступать. Потому-то шеф на подобные мероприятия постоянно его и посылал. Улыбнувшись всему залу, Петр Викторович стал искать взглядом того, кому он будет излагать слова об основах технологического прорыва, глядя в глаза. Семенов быстро нашел этого самого важного, единственного своего слушателя, который сидел в первом ряду, в окружении группы, одетой в темно-синие костюмы. Облачение вице-губернатора (а это был именно он) отличалось от костюмов окружавших его председателей комитетов и прочих важных лиц лишь цветом галстука: у всех галстуки были синими в тон костюма, а вице-губернаторский был ярко-красным.

«Вырядился альфа-самцом, а сам ни черта не понимает в том, о чем идет речь! Только средства осваивает и лозунги говорит!.. А какой чудесный букет ему поднесли, когда встречали! Да за такой любая женщина!.. Кстати, букет-то он передал той смазливой девице из Комитета по промышленной политике, что рядом сидит. Не сомневаюсь, что она — его настоящий партийный товарищ, неоднократно доказавший свою преданность курсу. Хотя ни в промышленной политике, ни в инновациях вчерашняя выпускница журфака не разбирается, но, похоже, понимает в другом, а именно… Макияж-то у нее вызывающий, если не сказать — пошлый!», — думал Семенов перед тем, как приступить к докладу.

Оратор поймал взгляд того, кому должны быть адресованы его слова, улыбнулся еще шире и начал говорить: «От лица нашей компании выражаю глубокую признательность правительству города за приглашение выступить на столь важном мероприятии».

По-собачьи предано смотря в глаза вице-губернатору, Семенов говорил высокопарные слова о важности импортозамещения, произносил лозунги о необходимости рывка и цитировал Президента. В предметной же части своего доклада он весьма интересно и уверенно врал о «новейших разработках компании», которые, по словам оратора, «должны внести свою лепту в обеспечение экономического прорыва».

Надо сказать, что Семенов умел импровизировать, делая это весьма художественно. Он вошел в раж и выдал заключительный аккорд своего выступления. Глядя в глаза вице-губернатору, Петр Викторович изрек: «Я уверен в том, что яркое многоцветье инновационных идей, которые привнесут решения представляемой мной компании в общее дело экономического рывка, можно сравнить с бесподобными красками чудесного букета. Я имею в виду букет, находящийся в руках прекрасной представительницы Комитета по промышленной политике!».

«Господи, что я несу! Какое такое «многоцветье инновационных идей» может быть в псевдогениальных разработках! Ведь каждая из них является либо жалким подобием западных технологий, либо эти технологии использует и без них просто не может существовать!», — подумал Петр Викторович.

Неожиданно глаза Семенова затуманились. Потеряв взгляд вице-губернатора, он услышал шум, напоминавший шум дождя, выпал из реальности и тут же оказался в кресле-качалке, установленном между какими-то обшарпанными колоннами, под навесом, скрывавшим его от холодных капель. Мир, окружавший Петра Викторовича, напоминал какую-то блеклую и унылую мозаику. Дождь, казалось, готов был смыть все ее фрагменты: и запущенный промокший парк, и опавшую листву, и ступени крыльца, и колоннаду…

Семенов, сжав ручки кресла, закрыл глаза и неимоверным усилием воли заставил себя вернуться назад, в свою реальность, снова найти взгляд своего самого главного слушателя и завершить доклад, в который раз выразив благодарность за приглашение выступить на столь серьезном мероприятии.

Зал рукоплескал. Петр Викторович оторвал взгляд от вице-губернатора и случайно встретился глазами с обладательницей упомянутого им букета. Семенов прочел в них такую женскую страсть и тоску, что тут же подумал: «Да, видать, тяжко девушке приходится. Ее и кормят, и танцуют, но комплиментов не говорят, считая партийным товарищем и вещью для удовлетворения потребностей, находящихся, пожалуй, не на слишком высоких ступенях пирамиды Маслоу».

Спустя малое время Петр Викторович, выполнив поставленную задачу, попытался уйти незамеченным. Сегодня он должен был, как говорил шеф, лишь «сказать правильные слова перед правильными людьми», причем так, чтобы его запомнили. Это выступление было частью деятельности по привлечению государственных инвестиций в очередную «гениальную разработку». Когда Семенов, покидая конгресс-центр, где проводилось мероприятие, пересек фойе и уже подходил к выходу, ему встретилась та самая «Прекрасная Промышленно-Инновационная Фемина», чей взгляд, случайно пойманный в зале, о столь многом рассказал. «Какое у Вас было содержательное выступление. Очень жаль, что Вы нас покидаете!», — пропела она сладким, куда-то манящим голосом и многообещающе посмотрела в его глаза. «Мы еще обязательно встретимся», — ответил Петр Викторович, мило улыбнулся и поспешил к двери.

…В последнее время с Семеновым творилось что-то странное. Он начал себя ощущать в еще одной реальности, которая была вполне материальна. В своих снах он теперь часто перевоплощался в отставного поручика Дмитрия Ржевского с «оригинально-маргинальным», по мнению Семенова, мировоззрением. Но не только это доставляло с каждым днем Петру Викторовичу все новые и новые неудобства.

Семенова беспокоила какая-то невероятная реалистичность его сновидений. Он на первых порах всей душой начал чувствовать внутренние переживания отставного поручика. С некоторого же времени Петр Викторович начал ощущать Ржевского еще и физически. Семенову было по-настоящему больно, когда поручик свалился с необъезженного коня, поспорив на ящик шампанского с бывшими сослуживцами, что домчит десять верст до города на этом коне, и пулей с этим самым ящиком, приобретенным в городе, вернется обратно. Пару дней назад у Петра Викторовича с утра безумно болела голова с похмелья. Если бы это было его похмелье! Семенов давно не напивался до такого состояния. Это было похмелье поручика Ржевского, поспорившего с друзьями, что выпьет больше всех. Проснувшись наутро, Петр Викторович ощущал себя так, будто не Ржевский, а он сам накануне потерял счет выпитому.

Все это, безусловно, было не просто удивительно, но и весьма неприятно для Семенова. Самым же невероятным стало то, что Петр Викторович все чаще и чаще смотрел на мир глазами Ржевского. Нет, он вовсе не спорил, не напивался и не стрелял по пустым бутылкам, подобно поручику. С некоторых пор Семенов, сам не ведая зачем, начал размышлять о правде, совести, чести, любви и прочих понятиях, которые, как ему казалось, давным-давно утратили свой смысл. Кроме того, он видел красоту окружающего мира там, где раньше и не догадывался ее найти. Вот и сегодня, завершив дела и следуя домой, он решил прогуляться по парку. Через некоторое время Петр Викторович бродил там, наслаждаясь красками и запахами осени… Вдруг он сделал то, чего не сделал бы раньше никогда: Семенов поднял с покрытой пестрым ковром песчаной дорожки несколько самых ярких, на его взгляд, опавших листьев. Он решил, что обязательно прикрепит их к арке, отделяющей прихожую его квартиры от коридора так, чтобы арка напоминала ему свод осенней аллеи.

3.

«Барин, едут уже! Проснитесь!», — продолжал будить Ржевского Иван. Дмитрий открыл глаза и увидел сквозь поредевшие деревья крытую коляску. Она проезжала по дороге, ведущей через парк, и менее чем через минуту должна была оказаться у крыльца дома.

«Спасибо, дружище! Я переоденусь и приведу себя в порядок, а ты пока встреть гостей. Кстати, налей-ка себе рюмашку из графина, что стоит в буфете», — сказал Ржевский, покинув свое кресло. «Премного благодарствую, Барин, да Вы, видать, запамятовали, что уж полгода, как графин пуст», — ответил Иван. «Наполним – нальешь! А сейчас проводи родственников друга моего в гостиную!», — приказал, удаляясь, отставной поручик.

Наскоро умывшись и переодевшись в весьма неплохо сидевший на нем сюртук, Ржевский рассматривал себя в зеркало. Щетина, с которой расставаться сейчас было просто некогда, несколько портила его вид. Герой же наш решил, что она сойдет за отращиваемую бороду и даже чем-то дополнит его лихо закрученные усы.

Поручик уже собрался к гостям, записка от которых была доставлена ему накануне из города. Дмитрию не терпелось узнать, какое такое важное дело привело сюда родственников его старинного товарища – Алексея Горича. Ржевского весьма занимал и вопрос о том, что же они хотят передать от друга.

Перед тем как спуститься в гостиную, Дмитрий еще раз посмотрел на себя в зеркало… В памяти Ржевского опять почему-то возник день, в который они втроем неслись по заснеженному Смоленскому тракту. Горич стремился обогнать Ржевского. Тот же, жмурясь от искрящейся снежной пыли, пытался обойти Вильяминова, чтобы первым настичь французов.

За все время, прошедшее со дня его ухода в отставку, Дмитрий всего лишь пару раз виделся со своим другом, который, как и он, уехал жить в свое поместье. Оно было расположено довольно далеко от усадьбы поручика, в Орловской губернии. Товарищи писали друг другу письма, но со временем делали это все реже и реже. Ржевский почти не выезжал из своего имения, хотя его порой посещали друзья. В такие дни, словно в минувшие времена, они по-гусарски кутили. В остальное же время отставной поручик пытался себя развлечь сам, убегая от мыслей и переживаний, доставленных разладом с Александрой… На Ржевского, собравшегося было спуститься к гостям, нахлынули воспоминания.

…По завершении войны поручик продолжил службу в полку. Учения, маневры и прочие занятия больше не влекли его. Дмитрия тогда стал посещать сон о том, как они с Вильяминовым и Горичем, несясь по Смоленскому тракту, нагоняют французский обоз. Проснувшись же, он окунался в постылую рутину мирного времени. Оно не изобиловало той остротой настоящей жизни, о которой так тосковал Ржевский! В те годы поручик часто впадал в хандру, выходом из которой были попойки. По утрам, его товарищи, кутившие с ним накануне, всегда имели бодрый вид и проявляли рвение в службе. Ржевский же ни тем, ни другим не отличался. Это, пожалуй, и привело его к конфликту с новым полковником.

«Посмотрите на себя, герой двенадцатого года! Вы недавно проспали выход на маневры, а перед Высочайшим смотром Вас пришлось запереть в сарае, дабы своим скотским видом Вы не испортили мнение самого Государя о нашем полку! Да и как Вы сейчас стоите перед своим полковником? Вы что, в лесу у партизан? Я, находясь в Вашем возрасте, командую полком, хотя звание поручика нам с Вами было присвоено в один день. Причина же в том, что я всегда честно отдавал свой долг Родине, не превращаясь по любому поводу и без повода в пьяное животное, как Вы, которому суждено вечно быть поручиком!», — в очередной раз вразумлял Ржевского новый командир полка.

На этот раз Дмитрий был сильно задет напоминаниями о двенадцатом годе, партизанском лесе и долге Родине. Поручик тогда, вспылив, резко и откровенно ответил: «Ты, сволочь, всю войну по штабам просидев, упрекаешь меня в том, что я с партизанами французов бил?! Вы, сударь, — мразь!». Хлопнув дверью, Ржевский вышел из помещения, которое занимал командир полка, вызвавший его на беседу. В тот же день у Дмитрия состоялся разговор с невестой.

C некоторого времени Шура видела в своем женихе, который сильно изменился, совсем не героя, а вечно пьяного, неопрятного и грубого человека. Александра уже не ждала того, что он, став счастливым сам, сделает счастливой и ее. Хотя на первых порах она пыталась найти причину столь неуместного поведения Дмитрия. Ржевский же объяснял все тем, что ему не хватает настоящей, по его словам, жизни.

Шурочка терпела поражение за поражением в каждой очередной своей попытке если не помочь избраннику, то хотя бы на время образумить его. Накануне последнего разговора с женихом Александра окончательно осознала всю безуспешность своих действий и решила честно сказать ему об этом. В тот вечер Ржевский и Шурочка расстались навсегда. Вскоре Дмитрий подал в отставку и уехал в свое имение, где по сей день и жил.

…Наконец, выйдя из нахлынувших на него воспоминаний и поправляя сюртук, отставной поручик вошел в гостиную, куда велел Ивану пригласить родных своего товарища.

Ржевский давно не получал писем от Горича и был уверен в том, что родственники друга, находящиеся здесь проездом, передадут от него весточку. Поручик уже в мыслях своих начал сочинять письмо. В первых же строках, пришедших на ум, он извинялся за столь долгое свое молчание. Ко всему прочему, Дмитрий был заинтригован тем, что, как следовало из записки, с ним хотели бы обсудить что-то важное.

В гостиной, в полумраке, созданном бархатными портьерами, у давно нетопленого камина, вокруг небольшого марьяжного стола, были расставлены кресла. В одном из них, расположенном в углу, возле мраморной статуэтки Амура с луком и стрелами, сидел весьма прилично и по последней моде одетый человек. Лицо гостя, занимавшего дальнее от занавешенных окон кресло, было почти неразличимо, подобно тому, как неразличимы были потертости на гусарском кивере, который Иван, принеся с террасы, водрузил на место – голову Амура.

Ржевский одернул портьеру. Свет яркой осени проник в гостиную, отразился в канделябрах, стоявших на камине, осветил потертую кожу кресел, весьма заляпанное воском зеленое сукно стола, закопченное нутро камина и головной убор, скрывавший кудри Амура. Человек, сидевший в кресле, поднялся навстречу Ржевскому. Поручик рассмотрел его лицо и обомлел. Это был Горич — его старинный товарищ! Дмитрий улыбнулся и распростер объятия, в которых был уже готов задушить друга, но встретив взгляд гостя, он опустил руки. Ржевский понял, что обознался.

Человек, имевший столь большое сходство с его другом, кивнул головой и представился: «Горич Александр Николаевич, брат покойного Алексея». «Покойного?.. Алексея?.. О Господи!..», — воскликнул Ржевский, поскольку все понял. Он опустился в кресло, обхватил голову руками и некоторое время сидел безмолвно. Дмитрию казалось, что размеренный звук каминных часов, которые отсчитывают его жизнь, сплетается с другими звуками. Он отчетливо различал мелодию вальса и шелест яркого платья из листьев, в которое была наряжена Осень, бродившая по парку. Когда же он подумал о том, что эти листья красивы, как наряды усопших, а золото осени сходно с золотом иконных окладов, вальс сменили звуки панихиды.

«Когда?», — спросил Ржевский, прервав долгую паузу. «Полгода уж прошло. Внезапная болезнь», — ответил гость. «О Боже! Я год почти уж не писал, хотя во снах своих часто вижу его!.. Прости меня, друг мой Алексей!», — воскликнул отставной поручик дрогнувшим голосом и наклонил голову, чтобы скрыть слезы.

Спустя время Ржевский взял себя в руки и задал гостю вопрос: «Так о каком же важном деле Вы, сударь, меня изволили известить в записке?». Александр Николаевич начал говорить: «О Вас, господин Ржевский, мне много рассказывал мой покойный брат. Мы с Вами — люди чести. Поверьте, я прибыл сюда по нашему общему делу, будучи абсолютно уверен в этом. Возможно, все то, о чем я расскажу, будет весьма неожиданным. Алексей мне говорил о Вашем характере. Прошу Вас, господин Ржевский, обещайте держать себя в руках! Обещаете?». «Обещаю!», — ответил отставной поручик.

Гость кивнул и продолжил свою речь: «Мы с супругой долго думали, стоит ли начинать с Вами этот разговор. Поверьте, мы уже решили этого не делать, но все изменил день, в который три месяца назад дотла сгорело наше имение.

…Стояла ужасно жаркая погода. Это вряд ли может удивить кого-либо, проживающего в южных российских губерниях. Необычной была вовсе не гроза, сопровождаемая сильнейшим ветром, которая разразилась в тот вечер. Поразительным было то, что ненастье сие поначалу почти не сопровождалось дождем.

От молнии, ударившей в дом, вспыхнула крыша, а ветер буквально за минуты раздул пламя, которое невозможно было погасить. Когда все произошло, мне и дворовым крестьянам удалось спасти лишь самое ценное: некоторые драгоценности, деньги и шкатулку с документами. В тот день, стоя под запоздалым ливнем, который обильно поливал пепелище, мы с супругой поняли, что потеряли все имущество.

…Родственников у нас нет. Супруга воспитывалась у дяди, почившего, как мои родители, и брат Алексей. Мы переехали к хорошим знакомым, где и живем, весьма стесняя их. Имение наше дохода приносит столько, сколько хватает лишь на то, чтобы не отказывать себе в самом необходимом. О строительстве нового дома на эти средства речи идти не может.

Брат оставил мне два документа. Один из них — завещание всего своего имущества. Другой — тот, что я Вам сейчас покажу. О нем брат мне никогда не говорил. Мне кажется, что почивший Алексей просто забыл о существовании этой бумаги. Вы — человек чести. Мы с супругой ни капли не сомневаемся в этом. Я покажу Вам, господин Ржевский этот документ, более того, дам в руки и позволю внимательно прочесть, поскольку я уверен в том, что Вы с ним ничего не сделаете и вернете мне его назад!».

Ржевский рассматривал бумагу, которую держал в руках. Сперва он был весьма удивлен. Спустя малое время Дмитрий задумался, вспомнил, по-видимому, о чем-то и вернул документ гостю. Отставной поручик подошел к окну. Он задумчиво смотрел на яркие листья, кружащие в прощальном вальсе, и вспоминал такой же осенний день. Листья тогда также падали на землю, звучала эта же музыка, а Дмитрий, пребывая в осенней хандре, переживал окончательный разлад с невестой. В тот день Ржевский, недавно ставший отставным поручиком, ждал приезда друзей.

4.

Горич с Вильяминовым тогда прибыли к обеду. Первые восторженные мгновения встречи перешли в беседу, в которой товарищи не только вспоминали свою былую жизнь, но и делились друг с другом новыми заботами. Все они, уйдя в отставку, жили в своих поместьях. Друзей объединяло и то, что они не сразу смогли найти себя в новой, далеко не всегда понятной им жизни. Горича всегда тянуло к искусству. Он пытался писать романы. Вильяминов, желая утолить свою страсть к лошадям, которая была у него высока, даже для гусара, решил стать коннозаводчиком.

Товарищи, привыкшие к движению, не могли долго сидеть за столом. Они периодически выходили из дома и продолжали свои разговоры, прогуливаясь по аллеям тогда еще не столь запущенного парка. Осеннюю тишину нарушали голоса, но они вовсе не мешали плавному кружению листвы под еле различимую мелодию вальса, которую слышал лишь Ржевский.

Сумерки в тот вечер были коротки. Быстро темнело, поскольку вечернее небо заволокло тучами, принесшими дождь. Через малое время товарищи уже сидели в гостиной, у камина, за столом при свечах. Они вспоминали свою жизнь, опустошая бутылку за бутылкой. Горич, аккомпанируя себе на гитаре, пел романсы, столь любимые друзьями. Все было, как и прежде, еще до войны, году этак в восемьсот одиннадцатом, когда они служили в одном полку.

«А не сыграть ли нам во что-нибудь для полного счастья?», — задал вопрос Вильяминов. «Отчего же не потешить себя партией-другой в марьяж?», — согласился Горич, которому надоело петь. Ржевский же громко крикнул: «Иван, еще вина! Неси все, что осталось!» и предложил выпить за их старую дружбу. Все уже было и не помнили о желании играть, но все-таки спустя довольно продолжительное время игра была начата.

Ржевскому не везло, но он с присущим ему азартом продолжал упрямо проигрывать. Когда же у Дмитрия вышли все карманные деньги, отставной поручик сходил куда-то и принес еще пачку банкнот. Это не спасло. В тот вечер он проигрался вдрызг. В голове приятелей шумело от выпитого. Горич предложил закончить игру и сгреб свой выигрыш. Ржевский же, противясь, заявил: «Нет, Господа! Я должен непременно отыграться! Поскольку денег у меня больше нет, я ставлю свою усадьбу!». Какой-то черт дернул Вильяминова согласиться. Горич же, никогда не терявший рассудка от вина, знал, что Ржевский будет упрямо требовать продолжения игры. Наверное, по этой причине он сказал сам себе: «Упрям наш друг! Пусть играет, и коль отыграется, то, как говорится, слава Богу, а коль проиграет, то никто на его имение претендовать и не будет!»… Ржевский проиграл и на этот раз, поскольку он уже не отличал ни трефу от бубны, ни туза от дамы.

Через непродолжительное время Дмитрий уснул в кресле. Вильяминов с Горичем решили, что отставной поручик наутро все равно забудет о проигрыше. Они договорились ничего Ржевскому не напоминать и разошлись спать по комнатам, указанным Иваном.

Первые лучи солнца, золотившие деревья парка, безуспешно пытались проникнуть в дом. Этому мешали плотно задернутые портьеры. Только лишь в одной комнате — гостиной яркому лучу удалось пробиться в небольшую щель между портьерным сукном и стеной. Солнечный свет упал на веки Ржевского, который с вечера так и спал в кресле. Поручик открыл глаза. Ужасно болела голова. На столе стояла початая бутылка. Налив себе один, за ним другой, а немного погодя и третий бокал, он почувствовал облегчение… Вдруг Дмитрий вспомнил о своем проигрыше!

Часа через три, спустившись в гостиную, Горич и Вильяминов решили, что тело явно перебравшего вчера Ржевского еще пребывает в его спальне, а душа – в царстве Морфея. Товарищи сидели у камина и о чем-то беседовали. Разговор их был прерван стуком копыт по булыжникам. Подойдя к окну, гости увидели отставного поручика, ловко соскочившего с коня. На вопрос Вильяминова о том, где пропадал Ржевский, тот ответил, что решил размяться, проскакав пару-тройку верст верхом.

Немного времени спустя друзья опять вспоминали службу в полку, партизанский отряд и говорили о своей нынешней жизни. Позже они прощались. Первым прыгнул в седло Вильяминов. Он всегда был первым, как и тогда, когда они неслись верхом по слепящему белому снегу… Ржевскому ведь так и не удалось его догнать!

Махнув рукой, Вильяминов пришпорил коня и, не оборачиваясь, поскакал сперва по булыжникам, а затем по аллее парка, укрытой ковром осенних листьев. Через несколько секунд он уже скрылся за поворотом, и лишь только на одно мгновение сквозь позолоту листвы мелькнул его серый в яблоках конь.

Расставаясь с Горичем, Ржевский достал из-за пазухи какой-то пакет и протянул товарищу. «Это тебе. Держи!», — сказал он. «Что это?», — спросил Алексей. «В нем мой долг чести!», — сказал отставной поручик в ответ и улыбнулся. Горич же тогда ничего не понял. Прибыв в свое имение, он положил пакет в ящик стола и забыл о нем. Вспомнив о конверте Дмитрия уже через месяц, Алексей тотчас решил посмотреть, что внутри. Какого же было его удивление, когда он, вскрыв пакет, обнаружил дарственную на имение Ржевского! Бумага сия была оформлена на Горича Алексея Николаевича!

«О Господи! Друг мой Ржевский, отвечая на мой вопрос о содержимом конверта, ты, вероятно, имел в виду свой карточный долг?! Конечно! Именно его! Ведь он — долг чести!», — воскликнул Алексей. Горич собрался тут же сжечь документ, но услышав, что к крыльцу подкатила коляска с братом и его невестой, которую тот собирался сегодня представить, положил дарственную в шкатулку, к другим бумагам. Впоследствии Алексей забыл о ней и больше никогда, до конца дней своих, не вспоминал. В памяти Ржевского этот случай также стерся. Да и не забудь он об оформленном документе, мысль, что Горич будет претендовать на имение, никогда не пришла бы к нему в голову. Все объяснялось просто: у покойного друга понятие чести, было таким же, как у Дмитрия. Именно это понятие заставило Ржевского, проигравшего свое имение, незамедлительно оформить дарственную.

…Теперь же отставной поручик, стоя у окна, вновь держал в руках этот документ. По причине того, что Алексей завещал все имущество брату, дарственная делала Александра Николаевича хозяином усадьбы. Он же, сидя в кресле, у марьяжного стола, ожидал того, что скажет Дмитрий. Гость не сомневался в том, что лучший друг его брата поведет себя надлежащим для дворянина образом. Александр Николаевич не ошибся, поскольку Ржевский произнес: «Вы правы, сударь, карточный долг — долг чести, а я — человек чести! Дайте мне хотя бы неделю, чтобы я смог уладить дела и освободить Ваше имение». «Конечно, господин Ржевский, у Вас есть две недели на это, но не более!», — ответил гость.

5.

Петр Викторович проснулся среди ночи. Странные сны становились все реалистичнее, а проклятый поручик Ржевский, в которого перевоплощался Семенов, все сильнее и сильнее влиял на его мировоззрение. Естество Петра Викторовича не могло смириться с наличием еще одной реальности. Она же, в свою очередь, делала окружающую Петра Викторовича действительность неприемлемой для его столь изменившихся взглядов и принципов.

Семенов недавно начал изучать признаки психических расстройств, в частности шизофрении. Петр Викторович пришел к тому, что, пожалуй, они были у него все налицо. О болезни свидетельствовали странные сны, голоса, которые он порой отчетливо слышал и галлюцинации, которые уже нельзя было назвать снами, поскольку возникали они совсем неожиданно наяву, средь бела дня. Все это просто мешало жить. Петр Викторович окончательно осознал, что необходимо срочно предпринимать кардинальные действия.

…Минувший день не предвещал неприятностей. В задачи Семенова входило, если так можно выразиться, оказание помощи шефу, который убеждал важных лиц в необходимости государственных инвестиций в новую программную разработку компании. Все шло более чем хорошо. В приемной чиновника из Комитета по промышленной политике, за столом, кроме Шефа и Семенова, сидели еще несколько человек. Среди них была и та самая Фемина, чей букет недавно Петр Викторович сравнил с «полноцветьем инновационных идей». Она снова смотрела на него своим пронзительным и таким тоскливым взглядом. Шеф тем временем рассказывал об «общевпечатляющих» вещах, а когда по его знаку включался Семенов, среди произносимых лозунгов уже присутствовали и некие технические подробности.

«Ты только не сорвись и все не испорти!», — умолял сам себя Петр Викторович. Он успевал думать и о том, что все, произносимое для столь уважаемого собрания, — пустословие. Семенов понимал, что предмет обсуждения ничего общего с чем-то инновационным не имеет. Еще он знал, что в связи с кризисом у компании нет необходимых средств, которые необходимо вложить даже в эту разработку, не говоря о создании чего-нибудь реально полезного. Семенов отдавал себе отчет в том, что если инвестиций не будет, то зарплату работникам фирмы платить станет нечем, а компании придется сворачивать деятельность. А еще он был уверен, что никакой пользы эта «инновация» не принесет, поскольку лишь освоение средств, последующий отчет начальству о своем «вкладе в прорыв» и, конечно же, личная выгода – истинные цели собравшихся.

Петр Викторович упрямо отгонял малейшие мысли о реальности Ржевского, благодаря которой все пыталось пойти в последнее время как-то не так. Он выдержал. Переговоры прошли успешно. Чиновник, сидевший во главе стола, был убежден в том, что цели работы будут достигнуты. Несомненно, он подразумевал не какие-то там инновации, а нечто другое. Пора было прощаться. Петр Викторович, по-видимому, ослабил не позволявшие ему потерять свою реальность усилия… и в один миг стал опять отставным поручиком!

Подобные галлюцинации, как и обычные сны, позволяли пережить довольно продолжительные события за гораздо меньший отрезок времени, нежели эти самые события длились наяву. Почти за одно мгновение Семенов-Ржевский прожил тот день, в который к нему в имение прибыл брат Алексея Горича.

…«Вы правы, сударь, карточный долг — долг чести, а я — человек чести!..», — произнес отставной поручик, стоя с дарственной в руках у окна с видом на запущенный, но от этого не менее красивый осенний парк.

… В этот момент, совершив титаническое усилие, Семенов попытался вернуть себя в кабинет. Холеный чиновник, сидевший во главе стола, встал и произнес: «Спасибо за отличные предложения, думаю, что у нас все получится, и мы с честью доложим о совершенном рывке!».

Дальше произошло нечто ужасное. Семенов встал и, глядя в глаза собравшемуся было прощаться «главному представителю от инноваций», произнес: «Да что Вы знаете о чести! Вы, который только и мечтает, чтобы украсть денег, изобразив некую полезную и совсем не бесплатную деятельность! Вы, сударь, не имеете никакого права даже упоминать о чести! Вы — жалкое существо в синем костюме с красным галстуком, дорвавшееся до кормушки и ничего не понимающее в предмете своей деятельности, за исключением лишь того, о чем отчитаетесь и сколько украдете! Оставьте же Вашу ложь для своего начальства, для оболваненных и дегенератов! Не смейте при мне рассуждать о чести!» Сказав это, Петр Викторович, внезапно оказался в доме поручика и закончил фразу, адресованную Александру Николаевичу Горичу: «…Дайте мне хотя бы неделю, чтобы я смог уладить дела и освободить Ваше имение!».

Пытаясь вернуться в свою реальность, он понял, что не может этого сделать. Его естество, казалось, застряло где-то на пути между мирами Ржевского и Семенова. Осознав это, он прилагал неимоверные усилия для того, чтобы вернуться хоть куда-нибудь. Все они были тщетны! Семенову не удавалось оказаться ни у окна в гостиной, ни у стола, за которым проходили переговоры. От немыслимого напряжения он потерял сознание, но иногда возвращаясь в свою реальность, Петр Викторович слышал слова Шефа, который не растерялся и говорил кому-то о крайнем переутомлении своего зама, отдающего всего себя работе. Через некоторое время все прошло. По завершении столь необычных переговоров Семенова отвезли домой.

Проснувшись среди ночи, он вспоминал прошедший день и искал выход, размышляя вслух: «Я должен избавиться от Ржевского. Психиатры, пожалуй, мне в этом деле не помогут. Упекут меня в дурдом и будут кормить пилюлями, чтобы я успокоился и превратился в растение. Несомненно, я всегда избегал перевоплощаться в этого самого отставного поручика, но сейчас я по своей воле стану им, чтобы все закончить самому. Как бы моя сущность не противилась, пожалуй, это — единственный выход! Другого я не вижу!». Петр Викторович закрыл глаза и провалился в сон.

…«Кстати, Александр Николаевич, Вы писали о том, что собирались ко мне не один. А где же Ваши спутники?», — задал вопрос Ржевский. «У супруги страшная мигрень, она так хотела ехать со мной, но сейчас не в силах выйти из нашего экипажа. Я с Вами прощаюсь!», — ответил Другой Горич. «До свидания. Жду Вас через две недели!», — промолвил Ржевский.

Отставной поручик, стоял у окна, наблюдая, как новый законный хозяин усадьбы элегантно подходит к коляске и садится в нее… Неожиданно из экипажа вышла женщина. Она совсем недолго стояла у ступеней террасы, окидывая взглядом свои новые владения… Дмитрий вздрогнул, поскольку он узнал свою Александру, Шуру, Шурочку.

Как только экипаж скрылся за поворотом аллеи, Ржевский крикнул: «Иван, неси вино и пистолеты!». Через непродолжительное время он палил по пустым бутылкам… Когда стрельба стихла, Иван подумал: «Барин уснул, а на террасе свежо. Надо бы плед вынести!». Выйдя из дома, он увидел Ржевского, сидящего в кресле в какой-то неестественной позе. Подойдя ближе, старый слуга понял, что голова поручика прострелена. Он испуганно перекрестился и стал звать на помощь. Ржевский был мертв. Один пистолет валялся у кресла, в красной луже, а другой лежал на столе, рядом с небольшим портретом Шурочки.

…Петр Викторович проснулся. Сон его был тяжел, но Семенов остался доволен, поскольку смог сделать то, что навсегда избавило его от реальности поручика Ржевского.

 

Прочли стихотворение или рассказ???

Поставьте оценку произведению и напишите комментарий.

И ОБЯЗАТЕЛЬНО нажмите значок "Одноклассников" ниже!

 

0
13:29
73
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!