Мастер - класс Анны Даниловой. Разбор рассказа

Мастер - класс Анны Даниловой. Разбор рассказа

Сегодня писательница Анна Данилова приглашает вас на мастер -класс, который она проведёт на основе рассказа, поступившего к нам в рубрику «Рецензии».  Автор рассказа пока сохраняет анонимность. 
Текст представлен в авторской редакции.
Свой разбор и советы Анна представит в комментариях к этой публикации.
Присоединяйтесь к обсуждению, высказывайте ваше мнение и замечания, задавайте вопросы ведущей — Анне Даниловой.
Просьба не забывать основные правила рецензирования — конструктивная критика, доброжелательность, взаимная вежливость.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОЛОКОЛЬЦЕВО


1.
Рябухин никогда не оставался на корпоративные торжества, которые устраивали его клиенты и их партнёры по поводу состоявшихся сделок. Давно установил для себя такое правило: закончились переговоры, дело сделано – он раскланивается и уезжает. И не потому, что был нелюдимым снобом или ханжой. Просто знал за собой грешок – выпив лишнего, становился сентиментальным, разговорчивым, даже навязчивым, что было несовместимо с его репутацией. Попав пару раз по молодости в неприятные ситуации, старался такие мероприятия избегать.
Вот и сейчас, завершив переговоры и попрощавшись со всеми, он поспешил к выходу из гостиницы, но в холле был остановлен местными журналистами. Покупка градообразующего завода крупной столичной компанией не могла пройти незамеченной. Рябухин коротко, но убедительно ответил на несколько вопросов о перспективах развития производства и новых рабочих местах для жителей областного центра, хотя и знал, что врёт. Столичные дельцы заводик быстро обанкротят, работников уволят, а на месте цехов построят торгово-развлекательный центр и пару домов бизнес – класса. Ведь он сам занимался расчётами прибыльности сделки, с которой получит свой процент. Улыбнувшись широкой отрепетированной улыбкой самой симпатичной и длинноногой журналистке, Рябухин вложил в её руку визитку и вышел из здания. Он знал, что девушка с любопытством рассматривает глянцевый прямоугольник. Под логотипом крупной консалтинговой фирмы было написано: «Рябухин Валерий Павлович, ведущий эксперт – аналитик».

На улице было жарко и душно, как перед дождём, хотя небо оставалось безоблачным. Рябухин снял светло–серый пиджак, на тонкой подкладке которого мелькнула эмблема модного дизайнера, ослабил узел шёлкового галстука, устало расправил плечи. Переговоры выдались не из лёгких, пришлось попотеть. Но через пару– тройку часов он будет дома, где сможет принять душ, выпить бокал вина и хорошенько отдохнуть – впереди его ждали два выходных дня в упоительном одиночестве. Дочь с друзьями путешествовала где-то по Лигурии, практикуясь в разговорном итальянском, жена «чистила пёрышки» в санатории, по стоимости услуг сравнимым с дорогим отелем. Но два дня свободы и покоя, без постоянного щебетания дражайшей половины о новых нарядах, выставках и прочих «важных» вещах, того стоили. Он выспится, разберёт свою коллекцию старых джазовых пластинок, побегает в парке – при этой мысли Рябухин незаметно провёл ладонью по ещё довольно плоскому животу. Высокий, поджарый, с тёмными волосами, ещё не тронутыми сединой, он нравился женщинам и следил за собой. Валерий Павлович бросил портфель на заднее сидение автомобиля, аккуратно повесил пиджак на специальную вешалку и сел за руль. В том, что касалось машин, он был консерватором – имея возможность купить последнюю модель Мерседеса или БМВ, отдавал предпочтение надёжности и скандинавскому лоску Вольво. Элегантный чёрный седан S-90 с кожаным салоном как нельзя лучше соответствовал имиджу специалиста высокого класса. Хотя в обычной жизни Рябухин выбрал бы спортивную модель, но, как говорится, noblesseoblige.

Попетляв по старым мощёным улочкам, он, наконец, выбрался на трассу, ведущую к столице, включил любимое «Радио-джаз» и прибавил скорость. Дорога, несмотря на пятницу, была свободной – «кислородники» (так жена называла дачников) ехали в обратном направлении, ему навстречу. Рябухин расслабился в предвкушении приятного вечера, слушая аранжировки Грега Адамса, как вдруг пришлось резко вдарить по тормозам – дорога впереди была перекрыта строительной техникой, а прямо перед ним красовалась табличка «Объезд», указывающая поворот на второстепенную дорогу. Рядом чумазый рабочий с сигаретой во рту лениво помахивал флажком.
– И когда успели, басурманы, – сквозь зубы выругался Валерий Павлович, прикидывая, что придётся сделать крюк километров в семьдесят, а то и все сто. Но вариантов не было, и он осторожно свернул на объездную, которая петляла среди полей и деревенек. Краем глаза Рябухин ловил мелькавшие на указателях названия – Рябинки, Егоровка, Заболотье, Колокольцево…
Он притормозил и, включив поворотник, съехал на обочину, открыл окно, впуская в охлаждённое нутро автомобиля летний зной и настоянный на нём запах луговых трав. Вокруг стоял звон – стрекотали кузнечики, жужжали пчёлы, щебетали птицы… Колокольцево. Он и забыл, что оно в этих краях. Сколько же лет он там не был? Не меньше двадцати, точно, когда хоронили деда. Раньше мать раз в год навещала могилы родителей и их старый дом, но он всегда был занят, отговаривался делами и просто давал ей машину с водителем для этих поездок. Но мамы не стало три года назад, ещё раньше ушёл отец. Ох, он и на кладбище, где они похоронены, тоже давно не был. Дела, разъезды, суета…Поддавшись какому-то необъяснимому чувству, Рябухин решительно развернулся, доехал до указателя и свернул на грунтовую дорогу, которая вела к Колокольцево.
Справа и слева расстилались поля, на которых, видимо, что-то ещё выращивали – то тут, то там виднелись скирды соломы. Вдалеке на косогоре темнел лесок, а под ним серебрилась речушка. Из-под колёс то и дело выпархивали какие-то небольшие птички с длинными хвостиками. Ласточки и стрижи вспарывали горячий воздух, проносясь низко над землёй – к дождю. С востока набегали облака – большие, кучерявые.
­ – Ничего, успею, – сам себе сказал Рябухин, будто убеждая в чём-то. – Зайду на кладбище, деду поклонюсь, гляну, как там дом – развалился, наверное. И обратно. Успею до темноты.
Дорога в очередной раз повернула, и в лучах пробивающегося сквозь облака солнца за деревьями на пригорке вспыхнули купола церкви. Валерий Павлович остановил машину и вышел, завороженный этой картиной – такой простой, неяркой, но от которой где-то слева в груди защемило. Тишину нарушил звук колоколов, который растекался по округе, ­– значит, в храме ещё служат, можно зайти, свечки поставить. Но спешить и садиться в машину не хотелось. Рябухин присел на кочку у обочины, не замечая, как покрываются пылью светлые брюки, сорвал какой-то цветочек, закусил стебелёк…
Под стихающий колокольный звон его накрыло волной воспоминаний…

Каждый год летом Валерку отправляли в деревню, к деду по материнской линии. Конечно, бабушка тоже имелась, и внук её очень любил, но поездка на каникулы была в первую очередь поездкой к деду. Иван Степаныч был крепким, коренастым и ещё весьма сильным мужчиной, на котором держалось всё домашнее хозяйство: куры, пара козочек, овцы, корова Зорька с телятами и небольшая пасека. Лошадь для поездок на покосы брали в колхозной конюшне – в те годы Колокольцево и несколько окрестных деревень входили в большой и процветающий колхоз, была в селе и своя молотилка, и конюшня, и ферма с коровниками, школа, ремонтная мастерская, фельдшерский пункт, библиотека, клуб и магазин. Жили колхозники не сказать, чтобы очень богато, но и не бедствовали. Хорошим подспорьем были огороды и картофельники, богатая рыбой река и славящиеся ягодными и грибными местами леса.
Валерка хвостом ходил за дедом: тот учил его мастерить удочки и плести верши из ивовых прутьев, ранним утром брал с собой на сенокос, показывал в лесных чащах съедобные и несъедобные грибы. Надев смешные шляпы с сеткой, они ходили на пасеку «окуривать» пчёл. Первый мёд, янтарный, тягучий, прямо с восковыми сотами, всегда доставался внуку...
Валерий Павлович даже облизнулся – так явственно представил себе эту картину – и понял, что давно проголодался. Подумав о пропущенном банкете, решил, что сейчас не отказался бы от каши, томлёной в чугунке в русской печке, ароматной, с запечённой молочной корочкой, или от картошки, горячей, в золе, пачкающей пальцы и губы. Вспомнил, как собирались с пацанами и девчонками, жгли костры на берегу реки, пекли картошины и травили байки. Как же их звали, этих друзей далёкого, беззаботного детства? Колька, Серёга, Любка… Точно! И ещё Тоня, тоненькая, смешливая, зеленоглазая, с рыжими косицами и звонким, мелодичным голоском. Она всегда напевала что-то, оттого все вокруг говорили – будет наша Антонина певицей…
Подувший внезапно ветер вырвал Рябухина из плена воспоминаний, а сгустившиеся и потемневшие облака предвещали скорый дождь. Где-то вдалеке раздались первые раскаты грома.
– Надо хоть до дома добраться, укрыться от грозы, – подумал Валерий Павлович и сел за руль.

2.
Село Колокольцево протянулось одной большой улицей вдоль реки, названия которой Рябухин не помнил. Через реку, по деревянному мосту, дорога вела на пригорок, к церкви. Там же было и сельское кладбище. Всё вокруг изменилось, постарело, пришло в запустение. С одного конца улицы белели стены полуразрушенной конюшни, за которой темнели покосившиеся амбары старой молотилки. В годы активного движения граждан подальше от больших городов на другом конце деревни появилось несколько летних домиков – дач. Сейчас они выглядели заброшенными. Неказистая автобусная остановка напротив магазина, дверь которого закрыта на большой амбарный замок, вся изрисована граффити. Многие дома покосились, вросли в землю, заросли крапивой и лебедой палисадники, в которых раньше качали головками мальвы и космеи, сверкали стрелы дельфиниумов и вились розы.
Жилыми казались лишь несколько домов – перед ними всё было почищено, ухожено, над парой крыш вился лёгкий дымок, значит, топились печи.
Рябухин без труда нашёл дедовский дом – он был крайним на улице, рядом с конюшней. Краска выгорела и облупилась, дикий виноград увил окна так плотно, что их и не видать, забор покосился и вот-вот завалится совсем. Большая старая берёза, что росла перед домом, оказалась расколота надвое и местами обуглена – не иначе, как молния попала. Сразу вспомнилось, как дед вешал на берёзу качели…
На всякий случай он припарковал машину подальше от дерева, без труда открыл калитку и подошёл к дому. Откуда-то из глубин памяти всплыла картинка – на притолоке над дверью, в жестянке, хранится запасной ключ. Потянулся, пошарил рукой среди паутины – железная банка была на месте. Заржавевший ключ с трудом повернулся в замке именно в тот момент, когда на землю упали первые тяжёлые капли летнего дождя…

В доме было темно, но сухо, пахло пылью, старым деревом и чем-то давно забытым. Где-то в углу шуршала мышь. Рябухин достал из кармана телефон, включил фонарик и осмотрелся. В коридоре, на большом сундуке, лежали рамки для ульев – это они сохранили запах мёда и воска, показавшийся знакомым. Он попробовал щёлкнуть выключателем на стене, но безрезультатно. Рябухин толкнул дверь в кухню – проём оказался низким, пришлось пригнуть голову. Здесь свет тоже не зажёгся, и он решил поискать в шкафах лампочки или, на худой конец, свечи. Бабушка была запасливая, может, что-то и сохранилось. Дождь за окном разгулялся не на шутку, и за его шумом Валерий Павлович не услышал ни стука входной двери, ни шагов за спиной.
– Кто здесь? – раздался громкий женский голос, и от неожиданности Рябухин выронил телефон. Луч света заметался по стенам и потолку и выхватил из темноты чью-то фигуру.
– Я Рябухин, Валерий Павлович, – почему-то официально представился он, переводя дух. – Это дом моего деда, Ивана Степановича.
– Валера, ты что ли? – женщина засмеялась, и что-то в этом смехе послышалось далёкое и родное. – А я смотрю – машина ненашенская, калитка нараспашку. Кто же это, думаю, наведался.
Рябухин поднял с пола телефон и осветил незваную гостью. Среднего роста, пышнотелая, полногрудая, с круглыми коленями, выглядывающими из-под цветастого то ли платья, то ли сарафана, на который был накинут дождевик; копна вьющихся волос повязана косынкой, ноги босые, мокрые. Кто такая, понять не мог.
– Не узнаёшь старых подруг? – женщина усмехнулась, поправила полной рукой косынку. – Да, годы нас не балуют. Тоня я, Антонина, библиотекарши дочка. Вспомнил? А я тебя сразу узнала, ты совсем не изменился – как был красавцем, так и остался.
Рябухину показалось, что в её радостном и беззаботном голосе прозвучала нотка грусти.
­– Что ты, Тоня, конечно, я тебя узнал – твой смех, твои волосы. Прости, но в темноте я хуже вижу. Вот, хочу свет включить.
– Бесполезно, Валера, света нет в вашем доме. Видел берёзу-то? Вот гроза была два года назад – светопреставление какое-то. Так у вас пробки все и перегорели. А заменить –то некому и ни к чему. А ты как сюда, по делам или случайно?
– Я был здесь недалеко, в областном центре, решил навестить могилы стариков, да и на дом посмотреть. А тут эта гроза, дождь… Наверное, надо уезжать.
– Да куда же ты поедешь в такую непогоду? Слышь, как гремит? И льёт, как из ведра. Не ровен час, застрянешь ты на своей машине на нашей дороге – а её, поди, уже развезло. Придётся пережидать.
Тоня так и стояла посреди кухни, легко раскачиваясь, переступая с пятки на носок, и Рябухин вспомнил, что эта привычка была у неё с детских лет.
– Ты права, наверное, стоит остаться на ночь – я не люблю ездить в темноте. Может быть, у тебя найдутся свечи и ещё что-нибудь из еды, хлеб, колбаса? Если честно, я ужасно голодный.
– Ты и вправду собираешься сидеть тут всю ночь со свечкой и жевать всухомятку бутерброды? – Антонина снова рассмеялась. – Ну уж нет, дружочек, мы в Колокольцево так гостей не привечаем, особенно таких дорогих…
Она слегка запнулась и продолжила:
– …таких дорогих, как друзья детства. Бери свои вещички, я там в коридоре заметила старый плащ деда Ивана, надевай, чтобы не промокнуть. Да и обувь сними, начерпаешь воды, пока добежим. Дом-то мой помнишь? Четвёртый отсюда.
Рябухин не стал сопротивляться – вспомнил, как Тонька в былые годы лихо командовала пацанами, послушно снял тонкие кожаные ботинки, носки, подвернул брюки, спрятал под плащ портфель. Они заперли дом и дружно, бок о бок, почти как в детстве, побежали по лужам и мокрой траве к Тониному дому. На улице как-то быстро потемнело, всполохи молний разрезали небо, затянутое тучами, вода текла и сверху, и снизу, пузырилась, но была довольно тёплой. Рябухину вдруг захотелось сбросить прорезиненный дедов плащ, подставить лицо под струи дождя и ловить его капли открытым ртом. Он даже приостановился на секунду, но, поймав удивлённый взгляд Антонины, поспешил за ней…

Конечно, он узнал этот дом – небольшой, аккуратный, с резными наличниками на окнах, заполненным цветами палисадником. Когда, сбросив мокрые плащи, они вошли в комнату, служившую и кухней, и столовой, Рябухин сперва подумал, что время здесь остановилось: тот же старый буфет в углу, большой дубовый стол с выскобленной добела столешницей и длинная деревянная лавка со спинкой вдоль стены, пёстрая занавеска, отделяющая закуток, в котором стоит печка. На отделанной изразцами лежанке мурлычет большая серая кошка, щуря глаза на незнакомца. Оглядевшись, Валерий Павлович заметил, что, конечно, кое – что изменилось: современный телевизор на тумбочке, оригинальный светильник, электрический чайник…
– Ты что застыл на пороге, Валера? Проходи, не робей. Не хоромы у меня, конечно, но места хватит, – Антонина уже успела вытереть мокрые ноги, надеть тапочки, принесла ему чистое полотенце, налила в тазик тёплой воды. – Ты давай пока, грязь смой и обсушись, а я тебе что–нибудь найду переодеться попроще. Брюки твои надо повесить, смотри, все измочились.
Она сновала туда–сюда и, несмотря на пышные формы, делала это легко, словно порхая. Рябухин невольно залюбовался её движениями, такими ладными, плавными, её рыжими волосами, которые теперь, когда она сняла косынку, пышно рассыпались по плечам. Ему захотелось, чтобы она остановилась, замерла, и он бы мог спокойно рассмотреть её всю – от упругих икр до ложбинки в вырезе сарафана, до завитка за розовым ухом. Он всё ещё не мог осознать, что Тонька из его детства, невзрачная веснушчатая худышка, превратилась в полную жизненных соков женщину, словно сошедшую с полотен Кустодиева. И пока не понимал, какая же из Тонек ему нравится больше.
Поймав пристальный, изучающий взгляд Рябухина, Антонина вдруг смутилась, зарделась, бросила на лавку спортивные брюки и футболку и выбежала из комнаты со словами:
– Ты пока переодевайся, а я в погреб…

Вещи были чистые, почти новые, пахли мылом и свежестью и оказались впору. Валерий Павлович переоделся, аккуратно повесил на стул брюки и рубашку. Дощатый пол ещё хранил дневное тепло, и ходить по нему босиком было приятно. На столе стояла крынка, покрытая салфеткой. Он нашёл в буфете стакан и с удовольствием выпил молока, настоящего, густого, не порошковую дрянь из пакета. Неожиданное приключение начинало ему нравиться.
«Переночую, а завтра схожу на кладбище и вернусь в город», – подумал Рябухин. Он достал телефон, отметил, что связь, пусть и слабая, в этой глуши есть, и отправил жене смс-ку: «Задерживаюсь на переговорах в N, буду дома завтра». Объяснять, как и почему он оказался в Колокольцево, было бы лишним. Смс-ка была формальностью – жена никогда не интересовалась его поездками, не следила за его передвижениями и не имела привычки беспокоить его звонками во время командировок. Чего в её поведении было больше, доверия или безразличия, Рябухин не знал, да и особо не задумывался над этим. Их семейная жизнь была спокойной, устоявшейся, без скандалов и выяснения отношений, юношеская влюблённость давно переросла в привычку и взаимное уважение. Его вполне устраивало, что жена не лезет в его дела, не копается в бумагах и телефоне и принимает все его объяснения как должное. Он, со своей стороны, потакал её капризам, предоставляя полную свободу, которой она, к слову, пользовалась с умом. Ни его репутация, ни семейный бюджет никогда не страдали от чьих-то страстей или вредных привычек.
Стоя сейчас босиком, в чужой одежде, в доме малознакомой ему женщины Рябухин вдруг осознал, что жизнь его размеренна, устроена, благополучна, но до безумия скучна и однообразна, и что такой ей предстоит быть дальше. Поэтому на один вечер можно вернуться назад, в детство, стать беззаботным Валеркой…
Скрипнула дверь – вернулась Антонина, прижимая к груди банки с соленьями и большую бутылку.
– Так, что-то я закопалась, а ты, поди, с голодухи умираешь. Давай-ка, Валера, открывай банки, а я быстро управлюсь, – Тоня опять запорхала по комнате, что-то напевая, ловко накрывая на стол, и через несколько минут ужин был готов.
На столе теснились миски с хрустящими малосольными огурчиками, квашеной капустой с крапинками клюквы, грибочками, присыпанными лучком, тарелки с зеленью, крупно нарезанной колбасой и желтоватым сыром, ломтями ароматного хлеба. Из печки Тоня достала чугунок с дымящейся картошкой, от запаха которой у Рябухина потекли слюнки.
– А это моя домашняя, на хрене и смородиновом листе, у вас в городе такого не пьют, – из запотевшей бутыли в рюмки потекла прозрачная жидкость. – Ну, Валера, за встречу!
– За встречу, Тоня! И спасибо тебе за то, что приютила, за гостеприимство! – Рябухин сделал глоток и почувствовал, как самогон теплом растекается внутри. Тоня решительно опрокинула рюмку, аппетитно захрустела огурчиком. Вдруг спохватилась, стала наполнять его тарелку, призывая угощаться «чем бог послал». Какое-то время Валерий Павлович сосредоточился на ужине, наслаждаясь вкусом и запахами этой настоящей, не парниковой, еды и нахваливая хозяйку. Та сидела напротив, подперев рукой щеку, и молча наблюдала, как он ест. Утолив голод, Рябухин откинулся на спинку стула, умиротворённо вздохнув.
– Ну, Тоня, ты не просто спасла меня от голодной смерти! Давно я так вкусно и с аппетитом не ел! В последнее время всё на бегу, казённое, из ресторанов, с доставкой на дом. А там еда какая-то ненастоящая, что ли. Кажется иногда, что всё одинаковое, с привкусом пластмассы.
– Отвыкли вы, городские, от натуральных продуктов, а у меня всё своё, домашнее, полезное, – Тоня крутила в руке рюмку, и её пальцы, полные, но длинные, с коротко стриженными ногтями, безо всяких колец, казались нежными и полупрозрачными.
Подумав о кольцах, Рябухин сразу же вспомнил, что не спросил, с кем живёт его гостеприимная хозяйка. Обручального кольца нет, присутствия мужчины в доме не ощущалось, вот только вещи, которые она ему дала, чьи они?
– Давай, Тонечка, выпьем ещё твоей необыкновенной хреновухи – за тебя, подругу дней моих суровых, – провозгласил он шутливый тост, наполняя рюмки, – за твой дом.
Выпив, спросил, уже не стесняясь:
– Расскажи, как живёшь, Тоня. Неужели совсем одна? Или твои в отъезде?
– Да что рассказывать, Валера, – женщина поднялась и принялась убирать со стола. – Живу как все, обыкновенно, не жалуюсь. Сейчас вот одна. Мужа схоронила года четыре как. Сын отслужил в армии, теперь в областном центре на заводе работает, там и живёт, меня на выходных навещает, помогает. Сегодня вот не приехал – друг его женится, а он – шафер, свадьбу гуляют. Зовёт меня в город перебраться, да я не хочу, мне здесь и привычно, и хозяйство своё – подспорье. Курочки у меня, несушки, завтра с утра свеженьких яичек тебе на завтрак наберу. Кроликов завела. Две коровы у нас на всю деревню осталось – у меня да у Семёновны, что на том конце, за старым медпунктом живёт. Сами пасутся, около домов, а летом к Семёновне внуки приезжают, на луг их выгоняют. Зато молоко своё, сметана, сыр – летом приезжие покупают, зимой сын в город забирает, заводские берут с удовольствием.
Дождь перестал. Антонина распахнула окно, наполнив комнату свежим воздухом, который пах какими-то вечерними цветами, и продолжила свой рассказ:
– Раньше я на ферме работала, потом учётчицей в правлении, а как колхоз развалился, все стали разъезжаться. Хотели у нас заводик какой-то кирпичный построить, приезжали из города, даже фундамент залили – и всё забросили. Сейчас живёт нас тут шесть домов, да при храме подворье небольшое – монашки там, человек десять, у них тоже и огород, и живность всякая. В этом году они коров купили, пастуха наняли из соседней Зыряновки, он теперь и наших коровок пасти будет. Батюшка говорит, может, и ферму опять организуем. Они свою продукцию по монастырям развозят, иногда и нашу берут, тоже копейка идёт какая – никакая. Летом то, конечно, больше народа приезжает, кто погостить, кто в свой старый дом как на дачу. Говорят, сейчас моден этот, агро –туризм, это когда туристы живут в избах, учатся доить коров, ремёслам всяким. Может, и у нас что-то такое придумают. Другие–то деревни в округе совсем вымерли, заброшенные стоят…
Рябухин слушал, как течёт её простая, неспешная речь, смотрел, как плавно двигаются руки, собирая со стола тарелки, и его охватило такое умиротворение, такая нежность – к этой борющейся за жизнь деревне, к этому старому, но уютному дому, к этой женщине, милой и тёплой, как её дом. Он почувствовал, как защипало глаза, и подумал: «Эх, не стоило мне пить, знал же, что развезёт».
Хозяйка же, заметив, что гостя клонит в сон, быстро закончила уборку и повела его на второй этаж.
– Иди–ка, Валера, спать, а то глаза уже, смотрю, слипаются. Утомила я тебя своей болтовнёй. Я тебе в комнате сына постелила, отдыхай.
В небольшой чистой комнате белела кровать, упав на которую, Рябухин тут же уснул. Спал он крепко, как младенец, ему снились дед, печёная картошка и худенькая рыжая девчонка, которая весело смеялась…
И, конечно, он не слышал, как за стеной сдавленно рыдала Антонина.

3.
Из сна его выдернуло залихватское петушиное пение. Рябухин открыл глаза и не сразу понял, где он, а сообразив, невольно улыбнулся. Сквозь занавески из пёстрого ситчика в окно светило солнце – от вчерашнего дождя не осталось и следа. Он сладко потянулся, всей кожей ощущая приятную прохладу обычной хлопковой ткани. Жена в последние годы увлеклась шёлковым постельным бельём, которое Рябухину казалось скользким и каким-то неживым. Можно ещё поваляться в кровати, но не хотелось терять время, и он встал, оделся во вчерашние брюки, бросил на плечо футболку. Заметил на спинке кровати полотенце, подхватил его. Выходя, окинул взглядом небольшую, аккуратную комнату Тониного сына, скользнул по групповому армейскому снимку на стене. И поспешил вниз.
Антонины видно не было. В кухне на столе стояли какие-то тарелки и крынка, всё было накрыто чистой льняной салфеткой.
Рябухин вышел на крыльцо, огляделся. Утро было ясным, свежим, но солнышко уже пригревало. Через дорогу от дома, метрах в двухстах, призывно поблёскивала речушка, берега которой заросли камышом и осокой. Выше, на пригорке, перед церковью, паслись коровы. Размахивая полотенцем и насвистывая, он спустился к речке, нашёл потемневшие от времени деревянные мостки, оставил на них полотенце и штаны и бросился в прохладную, зеленоватую воду. Побарахтавшись, лёг на спину и раскинул руки, наблюдая за легкими облачками, бегущими по синему полю неба. Любопытная стрекоза зависла над ним, стрекоча прозрачными крылышками. Где-то вдалеке куковала кукушка. Рябухин начал считать, сбился, перевернулся, короткими гребками добрался до мостков. Обтерся полотенцем, натянул штаны и пошёл к дому. Кухня по-прежнему была пуста. На полке у умывальника Рябухин заметил одноразовый станок, зубную щётку в упаковке, тюбики с пастой и кремом для бритья, предусмотрительно оставленные хозяйкой. Умылся, побрился и решил всё-таки отыскать Антонину – завтракать в одиночестве не хотелось. Вышел на задний двор, огляделся. На верёвке, натянутой между двумя столбами, сушились его брюки и рубашка. В траве копошились куры, горластый петух важно прохаживался между ними, распушив разноцветный хвост.
Тоню он заметил на огороде – подоткнув полы сарафана, она стояла к нему спиной, склонившись над грядкой, и что-то то ли полола, то ли собирала. В её позе, обнажённых белых ногах, полных гладких бёдрах, блестевших, как внутренность жемчужной раковины, было столько естественного, какого-то животного призыва женской плоти, что Рябухин почувствовал, как внутри него рождается желание – и испугался этого. Он кашлянул, женщина распрямилась, повернулась к нему – мягко качнулись груди под тонкой тканью, рыжие локоны выбились из-под косынки, и она попыталась сдуть их со щеки, измазанной землёй.
– А я везде тебя ищу, Тоня! – нарочито бодро прокричал Валерий Павлович. – Я уже на речке был, искупался. А ты с утра трудишься.
– Как спалось, Валера, на новом месте? Невесты снились? – на ходу вытирая руки, Антонина с улыбкой подошла к Рябухину, а ему захотелось протянуть ладонь и стереть грязь с её розовой щеки, поправить выбившуюся прядь медных волос. Но в этих движениях было столько личного, интимного, что он сдержался.
– Спал, как младенец, давно со мной такого не было. Стрессы, бессонница – стандартный набор, Тоня. А тут, как в колыбели.
– Ну, вот и славно. Пойдём завтракать, а потом я тебя на кладбище отведу, сам-то, поди, и не найдёшь могилки.
– Спасибо тебе, Тоня. Если я не очень тебе докучаю, от дел не отрываю…
– Что ты, Валера. Всех дел всё равно не переделаешь. Я уже корову подоила, на выгул отправила, кролей покормила, свеклу и морковь прополола. Я ж яичек свеженьких, как обещала, собрала – и сейчас поешь, и собой возьмёшь.
Они позавтракали, болтая о том, о сём. После тех минут на огороде Рябухин избегал смотреть на Антонину, ему казалось, что все мысли написаны у него на лице. Поэтому он нахваливал её стряпню, уткнувшись в тарелку.
Собрались на кладбище. Тоня переоделась в платье, длинная юбка которого почти полностью скрывала ноги, повязала платок, нарезала цветов.
– Я одежду твою постирала, скоро высохнет, можно будет отутюжить и надеть. А сейчас возьми вот рубашку чистую, носки и кроссовки, не босиком же тебе идти. А то туфли твои все запылятся по дороге.
Так и пошли.
Сельское кладбище пряталось среди старых лип и елей возле церкви. Тоня уверенно шла между надгробий и оградок, остановившись у одной, перекрестилась, поклонилась.
– Вот, Иван Степаныч и Лизавета Егоровна, внучок ваш приехал, – проговорила она и стала расставлять цветы в банки.
Рябухин отметил, что могилы деда и бабушки ухожены, засажены цветами, металлический заборчик и лавочка свежепокрашены. Тоня поняла его безмолвный вопрос: – Так я, Валера, присматриваю. Меня мама твоя, Ирина Ивановна, когда была в последний раз, попросила. Видно, чувствовала, что не доведётся больше приехать. Я и до этого приходила, на все праздники большие, убиралась. И ей отписывала, что да как.
– Ты что, переписывалась с моей мамой? – Рябухин был удивлён. – Она никогда об этом не говорила.
– Да что рассказывать? Деревенские новости? Тебе не до этого, а Ирина Ивановна всем интересовалась, кто жив, кто помер…
Тоня вздохнула.
– Ты тут, Валера, посиди, со стариками своими, а пойду ещё одну могилку проведаю. – Только тут Рябухин обратил внимание, что часть цветов она держала в руке. – А потом мы с тобой в храм сходим, свечки поставим за упокой. Я тебя с батюшкой нашим, отцом Никодимом, познакомлю.
Валерий Павлович посидел на лавочке, взглядываясь в родные лица на фотографиях, поправил цветы, заботливо расставленные Тоней, и пошёл искать свою провожатую.
Антонина стояла перед надгробием, склонив голову. Рябухин прочитал: «Сенцов Николай Петрович» и две даты через тире. Лицо мужчины на овальном медальоне показалось ему смутно знакомым.
– Николай. Бог мой, да это Колька? Тоня, это наш Колька? – Рябухин вспомнил Кольку –атамана, заводилу и забияку, предводителя всех их детских шалостей и игр. Крепкий, белобрысый, всегда загорелый, с облупившимся носом, Коля был бесстрашным, немного бесшабашным, но добрым и верным другом.
– Да, это наш Колюшка – дорогое моё горюшко, – Антонина провела рукой по фотографии. – Отбегался, родимый.
Голос её был ровным, спокойным, глаза сухими, но что–то в её словах заставило Рябухина подойти и обнять женщину за плечи, выражая сочувствие и поддержку. Тоня не отстранилась. Молча постояли, так же молча двинулись к церкви.
– Ты мне расскажешь о Коле? – Валерий Павлович вдруг понял, что немного ревнует Антонину к её давно умершему мужу.
– Расскажу, чего ж не рассказать, коли просишь. Вот помянем его за обедом, и расскажу.
Рябухин подумал было, что собирался в полдень уезжать, но решил, что обед и рассказ о старом друге стоят пары часов задержки.
В прохладном полумраке храма тихими тенями скользили монашки, украшая иконы ветками и цветами. Отец Никодим, приятный мужчина средних лет, с мягкой шелковистой бородой, радостно приветствовал Антонину, перекрестил их и благословил.
– Непременно приходите завтра на утреннюю литургию, – обратился он к Рябухину. – Великий праздник у нас, День Святых апостолов Петра и Павла. Послушаете, как у нас Антонина в хоре поёт.
Валерий Павлович вежливо кивнул, удивившись словам батюшки об Антонине. Он словно увидел её в строгом, тёмном платье, на клиросе, представил, как будет звучать её голос под сводами храма. Подумал, что было бы забавно это увидеть. Они поставили свечи, вышли на улицу.
Летний день входил в свои права. Солнце уже припекало, от земли, обильно политой вчерашним дождём, поднималось марево. Манила к себе река, обещая остудить и тело, и разум. Спускаясь с пригорка в село, вдыхая густой, медвяный аромат трав и цветов, Рябухин ощутил такой покой и блаженство, что мысль о возвращении в город – эти раскалённые бетонные джунгли с плавящимся под колёсами асфальтом, в пустую душную квартиру – показалась абсурдной и невыносимой.
– А что, Тоня, если я попрошусь к тебе на постой ещё на денёк? – вопрос, как ему показалось, прозвучал непринуждённо, по–дружески.
Антонина остановилась, повернула к нему раскрасневшееся от жары лицо:
– Ты вроде спешил домой. Разве тебя не ждут?
– Нет, до понедельника я совершенно свободен. Могу я устроить себе маленькие каникулы? Погуляю по окрестностям, попробую пробки в доме починить, заборчик поправлю. Вообще, надо дедов дом в порядок привести, приезжать иногда, на рыбалку сходить…
Рябухин говорил, размахивая руками, перечислял неожиданно возникшие идеи, казавшиеся сейчас такими важными, насущными, не замечая, как бледность сменяет румянец на лице Тони, как блестят её глаза и подрагивают пальцы. Но голос её был спокойным и ровным:
– Конечно, оставайся, Валера. Гости, сколько хочешь. Я буду рада.

4.
До обеда, оставив Антонину хозяйничать, Рябухин провозился в старом доме. Распахнул все окна, впустив свежий воздух, в амбаре нашёл инструмент и поправил покосившийся забор и калитку. Несмотря на офисную должность, навыки, полученные ещё в детстве, не забылись, и дело спорилось. Щиток с пробками весь прогорел и требовал полной замены. Зато нашлась коса, и Валерий Павлович, вспоминая уроки деда Ивана, выкосил лужайку перед крыльцом. Притомившись, присел на завалинку, вытянул ноги, удовлетворённо оглядел свою работу. Дом как будто помолодел, ожил. По тропинке спешила Антонина, помахала рукой, позвала к обеду.
Нагулявший аппетит Рябухин не отказался ни от наваристого борща, ярко-красного, с оранжевыми крапинками жира, ни от гречневой каши с тушёной крольчатиной, ни от рюмки вчерашней хреновухи.
– Честно скажу тебе, Тоня, что давно я так вкусно не ел. Никакие рестораны с твоей стряпней не сравнятся, – нахваливал он хозяйку. Потом поднял рюмку, помолчал, вздохнул:
– Давай помянем Николая.
– Царство небесное, ­– отозвалась Тоня и перекрестилась.
– Расскажи мне о Коле, ты обещала.
– После школы отслужил Николай в армии, а когда вернулся, где-то полгода спустя, как деда твоего, Иван Степаныча, схоронили, посватался ко мне. Вскоре и поженились. Потом сынишка родился. Коля сначала в колхозе работал, на тракторе, потом техникум закончил заочно и в райцентре устроился механиком. Неплохо зарабатывал, руки­–то у него были золотые. Он и грузовую машину мог починить, и иномарку. Клиенты со всего района приезжали. А времена–то какие были – часто вместо денег бутылкой расплачивались. Выпивать стал, мог и в драку ввязаться – норовом был крут, не сдержан. Иногда и я под горячую руку попадала…Нет, ты его не осуждай, я давно простила и забыла. Колюшка–то, он по–своему добрый был и хозяин хороший, и меня любил, и сынишку. Машину купил, подержанную, но сам её до ума довёл. Скорость любил, прокатиться с ветерком – ну и докатался. Дождь шёл, скользко, стемнело уже, а он выпивши, вот с управлением и не справился, вылетел на встречную, а там – КАМАЗ гружённый. Как–то так, Валера…
Антонина замолчала, краешком наброшенного на плечи платка вытерла набежавшую слезу.
Рябухин тоже молчал. История была такая типичная, неказистая – сколько таких Колек по России топили тоску по несбывшимся мечтам юности в палёной водке и дешёвом вине. Но это был не какой-то абстрактный деревенский выпивоха, а товарищ по детским играм, свой, родной. Оттого рассказ вызывал одновременно и грусть, и невольное чувство вины за свою – сложившуюся и удачную – жизнь, и горечь безысходности, потому что помочь таким Колькам никто не мог.
– А что мы с тобой, Валера, всё о грустном? – Антонина тряхнула своими роскошными волосами, её зелёные глаза блеснули – то ли от слёз, то ли от хреновухи. – Ты мне ещё ничего о себе не рассказал, как живёшь, чем занимаешься?
После печальной истории о Николае Рябухину было как-то совестно говорить о себе – настолько велика была пропасть между его миром и миром, с которым он столкнулся здесь, в Колокольцево. Хвастаться не хотелось, не тот случай.
– Да что и сказать, Тонечка, живу, как все: дом, работа. После института пошёл в аспирантуру, сейчас тружусь в одной фирме, просиживаю в офисе штаны, – он попытался пошутить, – иногда мотаюсь в командировки. Ничего выдающегося.
– А семья? – Тоня принялась убирать со стола, стояла к нему спиной и выражения её лица в этот момент он не видел.
– И семья у меня самая обычная, жена и дочка – студентка, первый курс закончила. Сейчас с подружками отдыхает на каникулах, а жена в санатории.
– Что, неужто болеет?
– Нет, что ты, просто приводит себя в порядок, ну, ты понимаешь – всякие женские штучки…
– Да, конечно, понимаю, – кивнула Антонина, в чей арсенал «женских штучек» входили чистая колодезная вода, свежий воздух да баня. Она и волосы–то ещё ни разу не красила, щадила её седина. Правда, недавно сын стал привозить ей из города красивые баночки и тюбики с кремами, которые она аккуратно расставляла на комоде в спальне.
Словно услышав её мысли, Рябухин вдруг вскочил с вопросом:
– Тоня, а баня ваша цела? Я, когда сюда ехал, всё вспоминал, как меня дед веником берёзовым охаживал!
– Конечно, цела, что ж с ней станется.
– А можем мы её затопить, а? Я сам всё сделаю, и воды натаскаю, и дров. Так хочется в настоящей русской баньке попариться!
– Да чего ж не затопить–то, затопим. Сегодня ж суббота – банный день. У меня и веники припасены, и берёзовые, и дубовые, и даже полынные. Дрова там, у бани, под навесом лежат, сын в прошлый раз наколол. Пойдём, я тебе баню отопру, возьмёшь вёдра да с реки воды принесёшь.
Банька, почерневшая от времени, но крепкая, стояла над рекой, щурясь небольшими закопчёнными оконцами. Под навесом были аккуратно уложены дрова. Пока Антонина растапливала стоявшую в углу печь — каменку, Рябухин натаскал воды, разлил по двум большим деревянным бочкам, стоявшим в парной, и в котёл на печке. Из трубы потянулся дымок. День потихоньку клонился к вечеру. С пригорка спускались коровы, подгоняемые пацанёнком, видимо, внуком Семёновны. Пока Тоня встречала Бурёнку, доила её и занималась прочими домашними делами, Валерий Павлович следил за печкой, подбрасывал дрова и опять ощущал покой и умиротворение – как в детстве. Любовался прочно сколоченными деревянными полкАми вдоль стены, заботливо связанными вениками, развешанными под потолком в предбаннике пучками полевых трав. Чистотел, зверобой, мята – вспомнил он названия, которым учила его бабушка. Жужжала, билась о стекло случайно залетевшая муха. Время, казалось, замедлило свой бег, повседневная деловая суета забылась…
Пришла Антонина, неся стопку полотенец.
– Ох, какой жар-то у тебя, хорошо протопил! – она налила воды из бочки в большой деревянный ушат, замочила в нём пару веников. – Знаешь, если веничек подержать в холодной воде, а потом прогреть в парной, у печки, то листочки не потеряют своих полезных свойств, будут упругими. Это меня ещё отец учил.
– Хорошая баня – большая наука, – поддакнул Рябухин и, заметив, что женщина собралась выйти, остановил её.
– Ты куда, Тоня? А кто ж меня этими веничками будет охаживать, а?
– А не боишься, что отхожу как следует? – усмехнулась Антонина. – Чай, не привык ты в городе к такому.
– Волков, вернее, волчиц бояться…– отшутился Валерий Павлович.
– Ну, тогда скидывай портки, да ложись на полкИ, – Тоня подхватила его шутливый тон.
Рябухин быстро разделся в предбаннике, повязал вокруг бёдер полотенце и устроился в парной. Антонина возилась за дверью, потом вошла, нет, вплыла, гордо неся своё крупное белое тело, едва прикрытое какой-то тряпицей. Волосы она подобрала, закрутила высоко на затылке, обнажив длинную нежную шею. Не глядя на Рябухина, стала возиться у котла с водой, наполняя большую лохань, потом колдовала над вениками, выплеснула на камни какой-то травяной настой, аромат которого тут же растёкся по парилке. А он не мог отвести глаз: покачивались в клубах пара её налитые, тяжёлые груди, обнажалось крутое бедро, плавно скользила рука.
– Ну, готов? – войдя в роль банщицы, Тоня потрясла вениками, от которых шёл приятный, терпкий запах.
Рябухин растянулся на полкЕ, пытаясь стыдливо прикрыть ягодицы. Но Антонина решительно сдёрнула полотенце, окатила его тёплой водой из ковша и начала священнодействовать. Сперва она опахивала его вениками, нагоняя в сторону полков горячий воздух, потом поднимала руки к потолку и встряхивала вениками, давая им наполниться жаром, а после резко прижимала их то к ступням, то к пояснице Валерия Павловича. Тот пытался краем глаза следить за её движениями, но потом прикрыл глаза, расслабился и отдался колдовскому процессу. А Тоня то медленно поглаживала вениками вдоль тела, от макушки до пяток, то начинала похлёстывать ими, то крепко прижимала к коже, как горячий компресс. При этом она что-то негромко напевала:
–Топится, топится
В огороде баня,
Женится, женится
Мой миленок Ваня.
Наконец, протянув пару раз листочками, опять окатила его тёплой водой.
– Вертайся на спину, – скомандовала Антонина, и Рябухин, уже не стесняясь, подчинился.
В парной царил полумрак – закатное солнце едва пробивалось через маленькое окошко, и в нём тела расплывались, теряли свои очертания. В этом банном ритуале их нагота казалась естественной, какой-то первородной и рождала чувство родственной близости, которой чужда похоть.
Веники вновь взлетали и опадали на размякшего, разгорячённого Рябухина, откуда-то издалека звучал мелодичный женский голос:
–У кого какая баня –
У меня с белой трубой.
У кого какой залетка,
А мой самый дорогой…
Последний раз с оттяжечкой прошёлся по телу веник, и Антонина устало отбросила его в сторону и собралась зачерпнуть холодной воды из бочки.
– А давай в речку, Тоня, как в детстве, ­­– предложил Рябухин и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь бани.
Взявшись за руки, они побежали по траве к мосткам и с разбегу прыгнули в тёмную прохладную воду, в которой уже отражались первые звёзды. От горячей кожи шёл пар, а может это туман растекался над рекою. Как две большие светлые рыбы, они барахтались в воде, соприкасаясь то руками, то ногами, и смеялись, сами не зная чему.
Остыв, вернулись в баню, и теперь уже Рябухин орудовал вениками, лаская ими мягкое женское тело, которое угадывалось в темноте.
К реке не пошли – уже совсем стемнело, окатились из бочек, сначала холодной, потом тёплой водой. Завернувшись в простыни, уселись на крылечке. Оказалось, Тоня предусмотрительно захватила термос и пару чашек. Молча пили травяной чай – казалось, любое неосторожное слово разрушит то состояние родства и единения, которое возникло между ними. Откуда-то из-за реки серебряной флейтой запела иволга. Рябухин нежно провёл рукой по спутанным влажным волосам, рассыпавшимся по Тониным плечам, притянул её к себе и поцеловал. Она вздрогнула, но не отстранилась, прижалась к нему и ответила на поцелуй. Потом просто и тихо сказала:
– Пойдём в дом, Валера, зябко уже…

5.
Рябухин проснулся с ощущением какого-то безграничного счастья, которым была наполнена, казалось, каждая его клеточка. Рука и плечо ещё ощущали тяжесть женского тела, но кровать рядом была пуста. Он хотел уже обидеться, но вспомнил, сколько дел с раннего утра у сельских жителей.
Рябухин потянулся, зарылся лицом в подушку, от которой пахло Тоней. Пахло не сладкими духами и какими-то химическими отдушками, а естественной плотью и свежестью.
Быстро одевшись, сбежал вниз. Антонина хлопотала на кухне, по которой витал аромат свежей выпечки и парного молока. Валерий Павлович подошёл сзади, обнял её и чмокнул в мочку уха, выглядывающую из-под медных завитков.
– Ой, щекотно, – засмеялась Тоня. Потом развернулась, встала на цыпочки и как-то по-домашнему, легко и просто, поцеловала его в губы.
– Садись, завтракать будем, а потом в храм пойдём, на праздник.
Рябухин был готов идти хоть на край света, лишь бы потом вернуться в кровать, хранящую их тепло.
Он с аппетитом поел, потом умылся и побрился. Тоня стояла рядом, держа чистое полотенце, как будто это было привычно – ухаживать именно за ним, этим городским мужчиной.
Стали собираться в церковь. Рябухин надел брюки и рубашку, чистые, отглаженные. Сразу почувствовал себя каким-то нездешним, чужим. Чтобы стряхнуть это ощущение, ослабил ворот, закатал рукава. Стало легче.
Антонина, уже одетая в светлое платье, мягко струящееся по её фигуре, повязывала у зеркала легкий кисейный шарф и поглядывала в отражение на Рябухина. Показалось, что в её глазах какой-то вопрос.
– Тоня, всё хорошо? – Он нежно прикоснулся к её плечу. – Ты так странно на меня смотришь.
– Да вот всё хочу спросить тебя, Валера. Ты почему после похорон Иван Степаныча больше не приезжал?
– Сам не знаю, Тонечка. Я ведь деда очень любил, наверное, больше родителей, страшно переживал его смерть. Даже свалился после похорон с температурой, недели две проболел, врачи сказали – на нервной почве. А потом как–то закрутилось, учёба, работа, семья, дела… Мать звала всё время с собой, а я не мог, не хотел без деда сюда ехать, боялся, что опять заболею от горя.
Антонина, не поворачиваясь, печально смотрела на него через зеркало.
– А ты помнишь тот день, когда дедушку твоего хоронили?
– Не знаю, смутно как-то. Я же тогда впервые выпил самогона, на поминках. Мне даже плохо стало, пришлось уйти из-за стола. Да и что вспоминать, столько лет прошло.
В церкви зазвонили колокола, созывая прихожан. Тоня поправила шарф, спокойно сказала:
­– Да и то, правда, что старое вспоминать. Пойдём, Валера, не опоздать бы…

Под праздничный перезвон к церкви стекались люди. Народа было много, видимо, приехали со всей округи. Пахло воском и ладаном. Отец Никодим по-отечески приветствовал входящих, перебрасываясь словом-другим со знакомыми. Антонина шепнула Рябухину:
– Ты, Валера, найди себе место, а я пойду туда, – она махнула рукой в сторону клироса, где уже собрались монашки, певшие в хоре.
Скоро все стихли, началась служба. Отец Никодим читал громким, густым баритоном. Рябухин был хоть и крещёным, но молитв не знал и сейчас просто стоял, думая о своём.

Запел хор. Тонин голос, самый мелодичный, сильный, взлетал под купол храма и парил под его сводами. Лицо её было каким-то отрешённым, одухотворённым, полные, чётко очерченные губы, которые он ещё несколько часов назад иступлённо целовал, выводили слова песнопений легко и привычно. Что-то было во взгляде её зелёных, с поволокой, глаз, что ему не удавалось прочесть, какая-то невысказанная боль. Рябухину казалось, что она поёт только для него, что вокруг нет никого…
И в какое-то мгновение что-то произошло. Он будто очнулся, стряхнул с себя морок, почувствовал неловкость от того, что стоит здесь, среди этих людей, внимающих батюшке, что застрял в этой глуши, повёл себя, как капризный ребёнок, что вселил какую-то надежду в сердце простой и открытой женщины, которой не сможет дать ничего, кроме этой случайной ночи. Он вспомнил, что сын Антонины работает на том самом заводе, который он два дня назад продал московским бизнесменам, а, значит, скоро ему грозит увольнение. Как после этого смотреть в глаза его матери? Да и вообще, что сказать ей на прощание? Поблагодарить? Отделаться шуткой? Пообещать вернуться и опять пропасть на двадцать лет?
При этой мысли сердце Рябухина вдруг замерло, а потом ухнуло вниз, как на американских горках. На лбу выступила испарина. Он тихо, стараясь никого не задеть и шёпотом извиняясь, стал пробираться к выходу, а, оказавшись, на улице, бегом бросился вниз, к деревне.
В своей комнате собрал портфель, достал из шкафа пиджак. Телефон лежал в спальне у Антонины, на комоде. На глаза попались семейные фотографии в простых рамках. Вот молодые Колька и Тоня держат на руках щекастого крепыша в смешной панамке. Вот этот же малыш, но уже первоклассник, с букетом астр и портфелем. А вот…Рябухин взял фото, подошёл с ним к окну, к свету. На него смотрел молодой темноволосый и темноглазый мужчина, высокий, с солдатской выправкой. На обороте надпись: Сенцов Валерий Николаевич. Тёзка, значит…Не мог у рыжеволосой Антонины и белобрысого Николая родиться кареглазый брюнет. На него смотрел он сам, только на двадцать лет моложе. Руки отчего-то сразу вспотели. Значит, он прав и ему не привиделось то, что он вспомнил там, в церкви.
Потрясённый своим открытием, Рябухин спустился вниз, плотно закрыл дверь Тониного дома и пошёл к машине. Над деревней вновь поплыл колокольный звон, возвещая окончание службы. Когда Антонина выбежала на крыльцо церкви, она лишь заметила, как по дороге на большой скорости уносится прочь красивая чёрная иномарка…

Он остановился среди полей, у какой-то заброшенной деревеньки. Съехал на обочину, выключил двигатель, откинулся на сидении и прикрыл глаза. Прогнать эти воспоминания нельзя, их теперь он будет переживать раз за разом, пока не решит, что с этим делать.
В тот пасмурный осенний день, когда хоронили деда, Валерка Рябухин, подражая деревенским мужикам и стараясь казаться взрослым, рюмку за рюмкой вливал в себя самогон, не чувствия вкуса и почти не закусывая. Первая смерть близкого человека, которого он не то, что любил – боготворил, потрясла юношу. Ему хотелось плакать, кричать, бить кулаками в стену от бессилия и боли, но вместо этого он сидел со всеми, пил и слушал, как чинные поминальные речи сменяются шумом, гвалтом, пьяным смехом. Когда попытался встать из-за стола, почувствовал, что пол качается под ногами. Всё было, как в тумане. Шатаясь, вышел из дома и чуть не упал в большую лужу. Моросило, и он стоял, размазывая по лицу слёзы, смешавшиеся с дождевыми каплями. Она возникла из темноты, стройная, но крепкая, как молодая берёзка, его подружка детства, Тонька-певица. На похоронах они успели обменяться несколькими фразами. А сейчас просто стояла рядом, готовая в любую минуту подхватить и не дать ему упасть.
Чувствуя её молчаливую поддержку, он тихо завыл, уже не стесняясь слёз.
– Ты поплачь, Валера, поплачь, сразу легче станет, – приговаривала Тоня, гладя его по волосам.
– Я не хочу туда, не могу, – шептал он сквозь рыдания. – Уведи меня отсюда.
Поддерживая норовящего то и дело упасть Валерку, Тоня отвела его на сеновал. Расстелила телогрейку, снятую с крюка, уложила юношу, присела рядом, слушая его сбивчивые рассказы о дедушке.
– Ты одна меня понимаешь, Тоня, – он притянул девушку к себе. – Ты такая…такая красивая, такая хорошая, добрая. Я люблю тебя, Тоня.
– И я люблю тебя, Валера, давно, лет с десяти, наверное. Для меня каждый твой приезд был, как праздник, – услышал он тихое признание. Повалил её на душистую, колкую траву, приник губами к нежному рту…
Утром он проснулся один, голова гудела, во рту пересохло. Произошедшее ночью показалось сном. Его уже хватились, мама причитала и торопила с отъездом – отцу надо было срочно вернуться в город, на работу. А дома он слёг с высокой температурой, бредил, впадал в беспамятство. Выздоровев, подумал, что рыжеволосая девушка на сеновале ему просто привиделась. И решил больше не приезжать в Колокольцево….

В машине было жарко и душно. Рябухин включил кондиционер, нашёл любимую радиостанцию. Тренькнул телефон, это пришла смс-ка от жены, напоминающей, что завтра её надо встретить из санатория. Он возвращался в Москву, возвращался к своей привычной, выстроенной и выверенной жизни. И ещё не знал, что теперь, закрыв глаза, он всякий раз будет видеть медный завиток над розовым ухом, слышать звонкий смех и чувствовать неповторимый запах её тела. Как с этим жить, он тоже пока не знал…


+5
10:41
415
RSS
10:58
+2
Я прочла рассказ. Первое впечатление, общее. Он очень какой-то правильный, пристойный, чистый. Прекрасное описание природы и какого-то действия, живые картинки…. Цитаты приводить не стану, потому что почти весь рассказ наполнен ими, и они переливаются и сверкают…
К примеру, очень понравился вот этот кусок: «Тишину нарушил звук колоколов, который растекался по округе, ¬– значит, в храме ещё служат, можно зайти, свечки поставить. Но спешить и садиться в машину не хотелось. Рябухин присел на кочку у обочины, не замечая, как покрываются пылью светлые брюки, сорвал какой-то цветочек, закусил стебелёк…
Под стихающий колокольный звон его накрыло волной воспоминаний…»
Или: «В доме было темно, но сухо, пахло пылью, старым деревом и чем-то давно забытым. Где-то в углу шуршала мышь. Рябухин достал из кармана телефон, включил фонарик и осмотрелся. В коридоре, на большом сундуке, лежали рамки для ульев – это они сохранили запах мёда и воска, показавшийся знакомым…» И так много хорошей, выпуклой и яркой прозы.

Однако, жизнь героя в Москве, его жизнь с женой написана общими, без вкраплений каких-то ярких запоминающихся деталей, мазками. Все как-то прилизанно, написано общими фразами («жена «чистила пёрышки» в санатории, по стоимости услуг сравнимым с дорогим отелем»). Ни тени отвращения или усталости от жены. Или наоборот, ни слова о том, какая она, к примеру, интересная, привлекательная… Жены — просто нет. Хотя бы пару деталей, слов о ней, и мы поймем, чего ему не хватало в его реальной московской жизни. (Вспомнила роман Айрис Мердок, кажется, «Отрубленная голова» (может, я путаю), но там мужчина, вспоминая женщину, называет ее губы «резиновыми», проходится словом по ее тесному нижнему белью или что-то в этом роде, то есть, допускает элементы натурализма, и мы понимаем, что эта женщина ему надоела, что ли, и все это ради контраста с другой женщиной…)
— — — — — — — — — — — — — —
Или вот еще от Мердок: «Облаченная в белый, больничного вида банный халат, она сидела на табуретке перед низким сверкающим туалетным столиком. Когда я вошел, она пристально разглядывала себя в зеркале и, кивнув мне без тени улыбки, снова повернулась к зеркалу. Она напудрила белой пудрой лицо и накрасила губы. Вид у нее был нелепый, точно у престарелой гейши. Ничего мне не ответив, она внезапно схватила баночку с жирным кольдкремом и стала наносить его толстым слоем на лицо. Крем смешался с помадой и сделался розовым. Присцилла стала размазывать эту розовую массу по всему лицу, по-прежнему жадно разглядывая себя в зеркале».
Это взгляд мужчины на женщину, и он как бы много чего говорящий. Вот хотелось бы, чтобы наш герой, вспоминая о своей жене, которой он в конечном итоге изменит, переспав с деревенской своей любовью, показал нам, читателям ее, чтобы мы попытались его понять.
(Хотя понять мужчину, который переспал с другой женщиной, нам, женщинам, трудно. Но это уже другая тема).
— — — — — — — — — —
Или вот, о женщине (тоже Айрис Мердок «Отрубленная голова»).

«Рейчел была умная женщина, жена знаменитого человека, такая женщина инстинктивно держится как простое отражение своего мужа, она как бы направляет на него все лучи. Ее зыбкость не возбуждала и простого любопытства. От такой женщины даже честолюбия не приходится ждать, тогда как нас с Арнольдом, каждого на свой лад, буквально терзало и, пожалуй, направляло в жизни неуемное честолюбие. Рейчел можно было назвать (в том смысле, в каком никогда не скажешь этого о мужчине)
«молодчагой» и «славным малым». На нее можно было положиться, это уж бесспорно. С виду это была (тогда) крупная приятная женщина, довольная жизнью, хорошая и умная жена всеми признанного шармера. У нее было широкое, белое, слегка веснушчатое лицо и жестко торчащие рыжие волосы. Ростом, пожалуй, она была немного великовата для женщины и вообще физически как-то превосходила мужа. В последние годы она стала заметно прибавлять в весе, человек посторонний мог бы сказать – разжирела».

Согласитесь, не очень-то герой жалует Рейчел. Но мы читаем и видим ее.
Я привожу примеры описаний женщин для того, чтобы сказать, что все не так просто в человеческих отношениях и что психологический рассказ о мужчине, попавшем в свое прошлое и захлебнувшемся им, должен быть как-то глубже, что ли…

— — — — — — — — — — — — — — —
Многое в этом рассказе основано на контрасте. И этот контраст московской жизни и деревенской выписан довольно-таки общими фразами: «В последнее время всё на бегу, казённое, из ресторанов, с доставкой на дом. А там еда какая-то ненастоящая, что ли. Кажется иногда, что всё одинаковое, с привкусом пластмассы».
Или вот: «Рябухин ощутил такой покой и блаженство, что мысль о возвращении в город – эти раскалённые бетонные джунгли с плавящимся под колёсами асфальтом, в пустую душную квартиру – показалась абсурдной и невыносимой».
На мой взгляд, люди обеспеченные вполне могут позволить себе комфорт и прохладу в московской квартире и вообще с ужасом вспоминать грубоватую деревенскую жизнь, это уж кому что нравится… Мне показалось, что здесь рассказ подпорчен штампами (пусть простит меня автор).
Говоря тут о контрасте, я не почувствовала контраста между женой и Антониной. А мне, как читателю, этого не хватило. Мне не показали жирный кусок прошлой жизни героя.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Теперь подбираемся к самому интересному для читателя. Страсть. Желание. Мне показалось, что желание, которое вспыхнуло у нашего героя, не имеет ничего общего со страстью. Это просто животное желание. Как наесться досыта чужой сметаны.
Поэтому привожу пример (прости меня за увлечение Айрис Мердок) того, как мужчина может описывать свои глубинные чувства, которые он принимает за любовь и страсть. На мой взгляд, именно в этом отрывке — описано болезненное чувство. Пишу все это и привожу примеры исключительно для того, чтобы показать, что и у мужчин это чувство вспыхивает в результате каких-то сложных чувств (не всегда, разумеется).
— — — — — — — — — — — — — —
О страсти (Айрис Мердок «Отрубленная голова»)
«Когда я, сам того не подозревая, полюбил Гонорию Кляйн? В то мгновение, когда швырнул ее на пол в подвале? Или когда она у меня на глазах разрубила надвое салфетки мечом самураев? Или еще раньше, в тот странный миг, когда я увидел, как она, запыленная с дороги, в тяжелых полуботинках, противостояла блистательным владыкам, поработившим меня? А может быть, предвестие этой любви появилось, когда я заметил извилистый шов на ее чулке в мерцающем оранжевом свете фонарей на Гайд-парк-корнер? Трудно сказать, и еще труднее из-за необычного характера этой любви. Когда я стал размышлять, как она необычна и причудлива, меня поразило и показалось совершенно замечательным, что я все-таки твердо знал: это любовь. Получилось так, что неприязнь переросла в любовь, минуя все промежуточные стадии. Я нисколько не пересмотрел свои взгляды на Гонорию, не обнаружил в ней каких-либо новых качеств и не стал менее строго и резко судить об известных мне чертах ее натуры. Значит, я полюбил ее за то, что раньше вызывало у меня искреннюю неприязнь. С другой стороны, понимая, какова она на самом деле, я был уверен в своей нынешней любви. По правде сказать, это была чудовищная любовь. Прежде я ничего подобного не испытывал. Она обитала в таких глубинах, где гнездятся только чудовища. Любовь, лишенная нежности и юмора, любовь, в которой практически отсутствовало личностное начало.
Странным казалось и то, как мало эта страсть, охватившая все мое существо, затрагивала плоть в самом прямом смысле слова. Она должна была ее затронуть, и моя кровь поминутно твердила мне об этом, но настолько смутно, что у меня сохранялась иллюзия, будто я ни разу не прикасался к Гонории. Я сбил ее с ног и повалил на пол, но никогда не держал Гонорию за руку, и от одной мысли, что мог бы держать ее за руку, мне становилось нехорошо. Она была совершенно не похожа на мою старую любовь к Антонии, такую теплую и словно излучающую золотистое сияние человеческого достоинства и благородства. Не похожа и на мою любовь к Джорджи, нежную, чувственную и веселую. И, однако, до чего хрупкими выглядели все мои былые увлечения в сравнении с этой страстью! Сила, влекущая меня к Гонории, прежде была мне абсолютно неведома, и ее образ воскресил в моей памяти страшную фигуру любви, созданную Данте. Позднее я осознал: как это ни странно, но в то время я не понимал, что в те первые мгновения мое состояние было нереально. Куда бы ни завела меня эта страсть, в данный момент она была неотъемлемой частью моего существа. Я не смог бы ее уничтожить или отделаться от нее, найдя ей поверхностное объяснение. Если она нелепа, значит, мне органически присуща нелепость, и объяснения здесь бесполезны. Я не представлял, что стану делать, увидев Гонорию. Вполне возможно, просто без слов упаду к ее ногам. Все это не важно. Я совершал поступки, которые должен был совершить, потому что такова моя сущность».
— — — — — — — —
Я конечно, не мужчина, и мне сложно судить (это я все про желание), но Антонина, ее описание, показалось мне лишенным какой-либо привлекательности, эротизма. Очень много указывает на то, что она полная и розовая: «пышнотелая, полногрудая», «поправила полной рукой косынку», «и её пальцы, полные, но длинные», «вошла, нет, вплыла, гордо неся своё крупное белое тело, едва прикрытое какой-то тряпицей», «полных гладких бёдрах, блестевших, как внутренность жемчужной раковины, было столько естественного, какого-то животного призыва женской плоти, что Рябухин почувствовал, как внутри него рождается желание – и испугался этого.» (Сравнение с внутренностью раковины весьма уместно, мы все увидели эту плоть, но получается, что Тоня так высоко задрала юбку, что обнажились бедра, и вся эта картина показалась мне грубоватой, ведь она знала, что Рябухин ее наверняка увидит в таком виде!). Хотя, может, мужчинам это и надо…
Я все это затеяла писать исключительно для того, что считаю этот рассказ перспективным, а потому хочется довести его до совершенства. И для этого мне, как читателю и ценителю хорошей прозы, не хватило здорового эротизма. Меня не убедили никакие контрасты, ни описание волшебной природы и красот деревни, ни сцен в бане — мне не хватило градуса сексуального желания нашего, попавшего в другое измерение, героя. Чего-то в этой женщине автор рассказа нам не рассказал, не показал. Нет в «банных» сценах сексуального электричества. Наши герои даже в бане, без одежды, уже сблизившись, не продемонстрировали нам свои желания и до последнего оставались «пионерами».
Возможно, нарастающий между строчками эротизм уничтожила песенка «–Топится, топится
В огороде баня,
Женится, женится
Мой миленок Ваня».
Или же остудила пыл фраза скромного автора «В этом банном ритуале их нагота казалась естественной, какой-то первородной и рождала чувство родственной близости, которой чужда похоть».
Или вот, совсем не играющая на эротизм фраза: «– А давай в речку, Тоня, как в детстве…» Упоминание о детстве может лишить желания любого мужчину.
Или вот этот отрывок: «Рябухин потянулся, зарылся лицом в подушку, от которой пахло Тоней. Пахло не сладкими духами и какими-то химическими отдушками, а естественной плотью и свежестью».
Получается, что это от жены Валерия пахло химическими отдушками. А мне кажется, что состоятельная и ухоженная (неизвестная нам) жена нашего героя пахла дорогими духами, а вот деревенская женщина Тоня, встретив свою любовь, вполне могла тайком, достав из комода помутневший от времени флакон, подушиться, но уж точно не хорошим парфюмом, а дешевыми духами как раз с химической отдушкой.
В какой-то момент стало ясно, что Валерий — отец ее сына. Вот такое совпадение. И только в самом конце рассказа мы увидели этого Валеру таким, каким он есть на самом деле: безответственным, трусливым, жалким подлецом…
Его бегство — отличный и вполне закономерный финал рассказа. За исключением одной фразы: «И ещё не знал, что теперь, закрыв глаза, он всякий раз будет видеть медный завиток над розовым ухом, слышать звонкий смех и чувствовать неповторимый запах её тела».
Да не будет он вспоминать этот завиток, наоборот, он постарается забыть эту поездку и то, что произошло с ним в деревне, чтобы не саднило, не портило настроение, чтобы не мешало жить так, как он хочет…

Не знаю, донесла ли я свои мысли, поймет ли автор, что я всеми этими примерами и комментариями хотела сказать. Но мне кажется, что автору надо быть свободнее, раскованнее в изображении чувственности. Автор — он, как художник, в его руках палитра не только красок, звуков и запахов, слов!!! Он может «нарисовать» словами так, что читатель увидит даже капельку пота на виске изнемогающей от любви женщины… Надо только сначала самому «увидеть», а сначала сотворить героев, декорации, целый мир своего литературного произведения, и только потом начинать заполнять его особой энергетикой, самой жизнью.
Предлагаю отрывок из одного очень известного романа Маргерит Дюрас «Любовник». Здесь каждая фраза источает любовь, страсть. Вот эта, к примеру: «Он зажег и дал мне сигарету. Потом приблизил свои губы к моим и заговорил со мной тихо-тихо»…

Или вот, вчитайтесь(оттуда же):

«Громкий уличный шум врывается в окно, он сохранился в памяти — так в кинофильме слишком громкий звук заглушает все. Я очень хорошо помню: в комнате темно, мы лежим молча, и нас захлестывает шум большого города, комната плывет в этом гуле, погруженная в городскую суету. В окнах нет стекол, только шторы и жалюзи. На шторах мелькают тени людей, идущих мимо по залитым солнцем тротуарам. Огромные толпы людей. От жалюзи на тенях ровные полосы. Стук деревянных башмаков отдается в мозгу, голоса пронзительные, по-китайски можно только кричать, такими я представляю себе языки пустынь, это невероятно чужой мне язык.
День клонится к вечеру, за окном нарастает шум, толпа велика, разноголоса. Ночью городом правят развлечения и удовольствия. Вот сейчас сядет солнце и наступит ночь.
Нашу кровать отделяют от улицы лишь жалюзи да полотняная штора. Никакой преграды между нами и людьми на улице нет. Но они и не подозревают о нашем существовании. А до нас доносится гул их голосов, звук их шагов, подобный зову сирены, печальный, надломленный голос, которому нет ответа.
В комнату проникают запахи леденцов, поджаренных земляных орехов, китайского супа, жареного мяса, трав, жасмина, пыли, курений, дымок от горящих углей — огонь здесь носят в корзинах и продают на улицах, в городе пахнет деревней, затерянной в джунглях, пахнет лесом.
Я вдруг вижу его в черном шелковом халате. Он сидит в кресле, пьет виски и курит.
Он говорит, что я спала, а он тем временем принял душ. Я и не заметила, как уснула. Он зажигает лампу на низком столике.
И вдруг я думаю о нем: это человек с устойчивыми привычками, он, наверное, довольно часто приходит в эту комнату и много занимается любовью; этого мужчину преследует страх, он занимается любовью с разными женщинами, чтобы одолеть свой страх. Я говорю: мне нравятся думать, что у тебя много женщин, нравится принадлежать к их числу, ничем не выделяясь. Мы смотрим друг на друга. До него доходит смысл сказанного. Взгляд сразу становится другим, глаза мутнеют, в них — боль, смерть.
Я прошу: иди ко мне, возьми меня опять. Он подходит. От него приятно пахнет английскими сигаретами, дорогими духами и еще медом: кожа впитала запах шелка, легкой шелковой ткани, отдающей какими-то плодами, теплый золотистый запах; и я хочу его. Я говорю ему: я тебя хочу. Он просит меня потерпеть еще немного. И говорит — говорит мне, что сразу, еще на пароме понял: я буду такой после своего первого мужчины, всегда буду любить любовь; он уже знает, я стану изменять ему, как и всем мужчинам, с которыми буду близка. И добавляет, что сам навлек на себя такое несчастье. А я счастлива все это слышать и не скрываю радости. Он делается грубым, ибо сознает всю безнадежность своей любви, и набрасывается на меня, кусает детские груди, выкрикивает бранные слова. Я закрываю глаза от острого наслаждения. Думаю: ему можно довериться, это ведь все, что он умеет в жизни — только любить, а больше ничего. Какие опытные, какие чудесные, восхитительные руки! Ясно, мне повезло: для него это едва ли не профессия; сам того не ведая, он точно знает, что надо делать, что говорить. И называет меня шлюхой, мерзавкой, своей единственной любовью — именно так он должен говорить, так говорят, когда дают волю словам, дают волю телу, и оно само ищет, находит, берет то, что хочет, и тогда все прекрасно, осечки быть не может, все тонет в неистовом потоке желания.

Шум города так близко, рядом, я слышу, он касается планок жалюзи. Слышу шаги, будто толпа идет через нашу комнату. Я ласкаю его тело под этот шум, под шорох шагов. Нас окружает необъятное море, уходит, вздымается, приближается вновь.

Я просила его: еще, еще. Делай так со мной. И он повиновался. Прямо так, в липкой крови. И от этого действительно можно было умереть. Просто можно было умереть.

Он зажег и дал мне сигарету. Потом приблизил свои губы к моим и заговорил со мной тихо-тихо.

И я так же тихо отвечала ему.

Сам он ничего не знает, и я рассказываю ему, вместо него, — он не знает, а я рассказываю об утонченности его ласк.

Наступает вечер. Он говорит, что я на всю жизнь запомню этот день, воспоминание не угаснет и тогда, когда я совсем забуду его, забуду даже его лицо, даже имя. Я спрашиваю, вспомню ли этот дом. Он отвечает: взгляни вокруг, повнимательнее. Я гляжу. И говорю: ничего особенного, так же, как везде. Да, говорит он, как везде, как всегда.

Я еще не забыла его лицо, помню его имя. Вспоминаю белые стены, полотняную штору, отгораживающую нас от уличного пекла, полукруглую, в виде арки дверь, которая ведет в другую комнату и в сад, где растения пожухли от жары, в сад, окруженный голубой балюстрадой, как на большой вилле в Шадеке, с террасами в несколько ярусов, выходящими на Меконг».

22:29
+1
Здравствуйте! Мне, в целом, понравился рассказ, хотя я бы его сократила вполовину. Язык хороший, тема города-деревни не нова, но из тех, что всегда найдет себе читателей. Получилось современное переложение Бунина некоторым образом, по крайней мере, его мотивы из «Темных аллей» здесь во многом угадываются. И в самой встрече персонажей после многих лет разлуки, и в ряде художественных деталей, таких как полные, очерченные губы героини, пение в храме, отдельные приметы деревенского быта…
Возможно, автор еще не совсем сформировал собственный стиль, поэтому немного не хватило живости чувств героев и описания самой эпохи, в которой они живут. Вроде бы это современность, судя по началу рассказа, маркам статусных машин и словечкам типа «имиджа», но потом мне показалось, что действие происходит скорее в 80-е годы… какая-то уж очень забытая деревня и нарочито не современная Антонина. «Игры со временем» могут быть самостоятельным художественным приемом и придавать дополнительный контраст выбранной теме города-деревни, но в рассказе это никак не поясняется, а потому кажется немного странным, неестественным.
***
Мне также очень понравились Ваши рассуждения и примеры, уважаемая Анна! Люблю Айрис Мердок, правда, мне представляется, что у автора этого рассказа совсем другой путь и, возможно, я бы — с учетом выбранной им темы — посоветовала ему читать скорее российских современных авторов, например, те же деревенские рассказы Захара Прилепина, его роман «Обитель»… Просто это ближе: тематически и стилистически (на мой личный взгляд). Сам по себе подробный анализ-разбор эпизодов произведений полезен, я думаю, всем участникам и помогает увидеть новые решения даже, казалось бы, привычных тем и образов!.. Спасибо большое за Вашу работу! rose
11:11
+1
Прочла на одном дыхании. Это не рассказ, а сама жизнь
13:41
+3
Рассказ написан очень хорошим литературным языком. Читала и видела картинки. Но язык такой хороший, и такой литературный, что читается скучно. Меня не отпускало ощущение, что сотни раз видела этот текст. Много эпизодов, когда автор озвучивает ощущения героев, как будто я не способна представить их чувства, которые закономерны в той или иной обстановке.

Первая часть раздражает тем, что автор навязывает читателю детали продуманной роскоши. Мелькнувшая эмблема модного дизайнера, зачем она мне? Я так уже поняла, что на сделке по приобретению градообразующего предприятия присутствуют люди, которые носят дорогие костюмы.

Когда мужчина предался воспоминаниям о детстве, стало понятно, что у рассказа будет два варианта концовки:
1. Он приедет в деревню и читатель получит вывод, что там настоящая жизнь, а город – это болото лжи, грязи и разврата.
2. Он встретит там подругу детства (понятное дело, Тоню, потому что о ней говорится в отдельном предложении), и тут есть две возможных концовки:
а) у них случится любовь;
б) у них случится любовь с сексом.
Я очень хотела обмануться в ожиданиях, надеялась, что концовка окажется неожиданной, поэтому читала дальше, тем более, текст добротный, живой.

Во второй части сильно удивилась, что в жару над домами вьётся дымок. Если уж он вьётся, то, скорей, не над домами, а над летними кухнями. В деревнях все давным-давно приобрели электроплитки, чтобы летом дрова не жечь, и дома прохладу беречь. Валерий в коридоре включал фонарик, а Тоня сходу заметила там дедовский плащ. Лучше бы она знала, что там плащ висит. Ведь он, скорей всего, бывает в этом доме, знает, где что есть. Пусть так и скажет: «В коридоре есть плащ твоего дедушки!» И ещё один момент: в деревнях коридоры сенями называют.

Третья часть тоже поставила передо мной ряд вопросов. Если в деревне церковь, то в ней слишком оживлённая деятельность. Конечно, я ничего не понимаю в церковной жизни, но мне показалось, что десять монашек, которые просто так бродят по церкви – это перебор. Поверила бы, если церковь была бы абсолютно пустая, а батюшка во дворе дрова колол. Монашки пусть бы на огороде работали. А то получается, что они целый день по церкви все бродят.

Часть четвёртая началась с ремонта старого дома. И у меня возник вопрос: почему власти не отрезали свет в пустующем доме? Вот приехал туда персонаж, отремонтировал проводку, а кто теперь электричество оплачивать будет? Главное, оказалось, что проводка перегорела. А с чего она перегорела, коли дом пустовал? Если перегорела при жизни дедушки и бабушки, то как они жизнь без электричества доживали?

Заканчивается эта часть сценой в бане. Что ж, автор пошёл по самому заманчивому для читателя пути: любовь, страсть! Показалось, что бесстыдство подруги детства не слишком оправданно. В ручку голышом сиганули, не опасаясь чьих-то случайных глаз — возможно ли такое для неизбалованной деревенской женщины? Что голодная до мужской ласки, в это я верю. Потому и проявила инициативу. Но дальнейшее поведение показалось мне неправдоподобным.

А потом он сбежал. Понял, что находится в чужеродной среде, и сбежал. Этот ход порадовал, потому что стал для меня неожиданностью. Не думала, что трусливый. Оказалось, что у них ещё в юности была интимная связь, и сынок на него похож. Да, интересно всё завершилось. И это хорошо.
Только хочется, чтобы текст был вдвое короче, и чтобы исчезли штампованные словосочетания, а так же словесные констатации эмоций героев.
15:18
+1
Олечка полностью с тобой согласна.))
15:42
+2
Я рада, что ворчу не зря ))))
Оля, хорошие, толковые и конкретные замечания, которые дополняют рецензию Анны.
15:42
+1
Спасибо, Леночка.
Олечка, каждое твоё замечание для меня очень важно, спасибо за внимание к деталям.
Отвечу сразу многим, и тем кто писал вчера ночью в личку, по поводу образа деревни.
Описана реальная деревня, а точнее, как правильно заметила Татьяна, село во Владимирской области. Только изменено название. Село Снегирёво и выглядит, и живёт так, как в рассказе. Те, кто читал моего «Доброго пастыря» и одну из зарисовок в практикуме, могли узнать его по деталям (что и сделала Лена Вишневая, угадав автора).
Ничего не придумано, как могло показаться. Всё — с натуры, и дома, и река, и баня, и церковь с кладбищем. Возможно, какие-то детали сохранились в памяти ещё с детства, отсюда показавшееся Лене несоответствие во времени.
Соглашусь, Оля, что дымок летом выглядит неестественно, если речь не идёт о банях. Это я упустила. Но очень уж хотелось накормить ЛГ именно из печки. До сих пор считаю самой вкусной едой кашу в чугунке с запекшейся до золотистой корочки пенкой. Кстати, раньше и летом готовили в печи, вне зависимости от времени года. Но, в любом случае, над этой неточностью стоит подумать.


Теперь про церковь. Опять же списано с натуры. В будни, конечно, монашки заняты по хозяйству — на огороде, со скотиной и домашней птицей и т.д. Но в рассказе речь идёт о подготовке к престольному празднику, событие это очень важное, поэтому они в храме, украшают. К тому же не говорится, что их там десяток, просто «монашки», их могло быть и две. Главное, что они привлеки внимание читателя:)

Почему важны оба эпизода в церкви? Этим вопросом задалась Светлана — maska, за что ей отдельное спасибо. В этот образ вложено сразу несколько моментов. Церковь как общий символ духовности, жизни, благодаря которой село не умерло. Символ очищения. Здесь сохраняется её певческий талант, здесь она черпает силы. Здесь начинается внутренний катарсис героя. Очень хотелось это показать.
Оля, про свет ты невнимательно прочла. Пробки перегорели из-за грозы год назад. А отключать некому.
Про баню мне хочется поговорить отдельно. Что обязательно сделаю чуть позже, сейчас надо убегать по делам. Всем хорошего дня!
12:40
+1
Я рада, что в чём-то помогла. По себе знаю, что всегда хочется описать всё подробненько, но в итоге получаются излишества, которые затягивают текст и снижают внимание читателя. Анна очень хорошо показывает, как создавать обстановку и портреты походя, мелкими штрихами. Очень полезные у нас обсуждения.
12:41
+1
Главное, что текст живой, картинки видно, портреты видно. Это классно!
13:47
+2
Прочла. Есть шероховатости, неточности, противоречия автора самому себе в лице его ЛГ. НО – говорить о них, по крайней мере, сейчас, язык не поворачивается. Мне рассказ понравился именно своей чистотой, искренностью, жизненной правдой и в описании приезда в деревню, встречи с Тоней, самой этой женщины – её облика, поведения, ощущений ЛГ. Это всё вписывается. То, что автор мало уделяет внимания жене ЛГ, тоже закономерно – речь идёт о Колокольцеве, у ЛГ мысли захвачены другим. Моё впечатление о его семейной жизни – многолетняя безразличная привычка, причём, взаимная, что подтверждается неоднократно автором. Отдельные подробности быта, вида женщины на огороде, банная сценка придаёт реальности. И отъезд ЛГ понятен – он потрясён своим открытием, и как тонко автор намекает на дальнейшее возможное продолжение. Это жизнь.Автору спасибо и удачи!
14:05
+2
Мне кажется, автор слишком хочет угодить потенциальному читателю, выписывая и стандартные, но не слишком конкретные, детали, и вставляя приметы социальной жизни. Какой-то соцреализм — все как положено, вплоть до обязательной бани. Беда только, что рассказ мог написать любой грамотный человек, запомнивший обороты из современной деревенской жизни. Много в тексте хороших моментов, но на искусственность текста мысль наводит частушка — самая известная из банных. А уж сходу узнать по чужому портрету молодого себя — это штамп не слишком высокой беллетристики.
14:17
+2
Потрясена. Мне очень понравилось всё, а особенно та часть, которая связана с возвращением героя в деревню. И контраст между его московской жизнью, и деревенскими буднями.И между его законной женой, и Тоней-все это я ощутила в полной мере. Ещё мне понравилось, что автор описАла их отношения без всякой пошлости, естественно. Ну какая там может быть животная страсть в горячей бане? У уставших, только что отметеливших друг друга березовым веником…
Мне понравилось всё.
И почему-то хочется верить, что он туда вернется, ему обязательно захочется увидеть сына, так похожего на него в юности… Я не считаю скорый отъезд героя бегством, ему нужно время привести свои мысли в порядок, разложить по полочкам…
Конечно, сомнительно, что москвич захочет изменить свою успешную жизнь на деревенскую, хотя бывают исключения из правил, но то, что он будет туда наведываться и помогать Тоне с сыном, думаю, не исключено.
И то, что читатель потом додумывает, причем, то, что ему хотелось бы, это, считаю большой плюс автору.
Наталья, любопытно узнать: почему вы решили, что автор рассказа — женщина? Вам показалось, что автор отождествил себя с кем-то из героев?
Елена, я, по правде говоря, даже и не задумывалась, кто автор-мужчина или женщина… Я была полна эмоций, под впечатлением прочитанного. И вот сейчас, читая комментарии, которых утром не было, мне стало как-то неуютно…
Да, безусловно, не всё так гладко, есть лишние запятые, где автор перечисляет, по его мнению,
однородные члены, есть слово, которое повторяется в несколько измененном варианте в следующем предложении… Но всё это уже мелочи по сравнению с остальным текстом, с теми чувствами, которые у меня, к примеру, вызвал этот рассказ. Натурально, без пошлости, без выписывания деталей, которые, наверное, и ни к чему…
Ну а рецензия к этому рассказу специалиста, тут уж я могу только поучиться, поскольку сама являюсь новичком, конечно, интересны сопоставления, примеры…
17:11
+2
Наталья, согласна с Вами — автору удалось избежать пошлости. А насчёт описания страсти — мне кажется, автор и не ставил такую задачу, описана жизненная ситуация, вполне реальная, не оставляющая равнодушными. А картины страсти у зарубежных авторов, порой, так уже залакированы, что авторы изнемогают, что такого новенького ещё вставить. Наш автор знает, о чём пишет, несмотря, повторюсь, на неточности. Например, если в деревне церковь, то это не деревня, а село.
"Село Колокольцево протянулось одной большой улицей вдоль реки, названия которой Рябухин не помнил. Через реку, по деревянному мосту, дорога вела на пригорок, к церкви. Там же было и сельское кладбище."

Мне кажется, Татьяна, что когда повествование ведётся от автора, то он всё указывает правильно.
А вот для городского мальчишки поездка к деду была именно поездкой в деревню: "Каждый год летом Валерку отправляли в деревню, к деду". Вряд ли «отправляли в село...» будет звучать правильно.
Кстати, подумала — что интересно (лингвистически): в болгарском языке нет различия между этими понятиями. «Се'ло» означает и деревню, и село, «селски» — и деревенский, и сельский. Может быть, потому, что в любом, даже совсем небольшом населённом пункте есть если не церковь, то часовня?
И здесь, если отправляют ребёнка на каникулы даже в маленький городок, всё равно скажут «на се'ло»:)
18:23
+2
«А картины страсти у зарубежных авторов, порой, так уже залакированы, что авторы изнемогают, что такого новенького ещё вставить». Татьяна, не может быть разделения в описаниях страсти у зарубежных авторов и российских. Здесь главное, на мой взгляд, избежать пошлости, но словами так описать чувства персонажей литературного произведения, чтобы читатель понял, что же произошло (здесь) между главным героем и Тоней. Если бы наш мужчина увидел незнакомую ему женщину на огороде с голыми бедрами и испытал желание, это одно. А здесь — близкий ему человек, так что, возможно, он испытывал к ней если и не любовь, то страсть. Я приводила большие отрывки из малознакомых (возможно) произведений не для того, чтобы намекнуть автору, чтобы и он в описаниях своих чувств писал так густо, подробно и много, нет!!! А в порядке учебы. Раз уж появилась возможность поговорить о любви, страсти, эротизме в литературе, то вот вам, пожалуйста, почитайте, посмотрите, как это сделано! Проанализируйте, проанатомируйте такст, как профессионалы. Не понимаю, откуда такое, презрение к зарубежным авторам? Все авторы — разные! Эротикой пронизаны многие произведения русских классиков, национальность здесь вообще не причем.
Анна, это отличный и действительно очень важный урок. Тема эротизма, проявления страсти, оказывается, не так проста, и ваши примеры очень показательны. Меня поразил последний отрывок — своим откровением, но полным отсутствием пошлости. Вот это мастерство!
Танюша, у нас церкви есть и в деревушках.
И даже службы идут…
19:45
Как хорошо, Наталья, люди Бога не забыли!
18:09
+2
Наталья, вот как раз контраста между «его законной женой, и Тоней» и не хватает. Что же касается помощи сыну, то здесь Вы верно подметили — это не исключено. И было бы очень кстати в самом конце вставить его короткую и многообещающую фразу о том, что он будет помогать. Пусть пробормочет, но озвучит.
Анна, вы знаете, мне оказалось достаточно того, чтобы я поняла: жена удобная, не лезет в его дела и жизнь, их отношения- привычка, не мешающая каждому жить так, как им хочется. Другое дело Тоня… Сколько раз ему хотелось дотронуться до неё, поправить порядку волос… Но он себя сдерживал. Ему нравилось в ней всё: полнота, голос, волосы, глаза, приветливость…
По-моему, разница тут очевидна. И отношения мимоходом показаны с женой и с Тоней, самостоятельной, деловой, трудолюбивой, готовой помочь всем: столько лет ходила на кладбище, ухаживала за могилами…
Кстати, по поводу последней фразы…
Я, например, поняла, что это возможно по словам… Как теперь с этим жить…
Он просто не сможет отказать себе в желании снова туда приехать, тем более со стороны жены никаких преград не будет, что стОит ему снова обмануть, сказать, что в командировке, задерживается… Как он сделал это сейчас?
20:06
Наталья, в том-то и дело, что о жене сказано вскользь. Примерно так же автор и написал. Но это же художественное произведение, здесь важны детали. Вот прядка волос Тони — это, к примеру, деталь (Антонину мы видим, слышим, чувствуем). А вот про жену — ничего. Повторюсь, мы ее не видим. «Его коробило от запаха ее ночного крема» (к примеру, грубо). Что-то такое, что составило бы контраст с Антониной. Но я не настаиваю, просто советую.
Анна, конечно, я приму к сведению все ваши советы-для этого я здесь и нахожусь.
Просто, хочу, чтобы вы поняли, пока! у нас разный подход к восприятию произведения.
Вы специалист, поэтому вам сразу видны все огрехи, шероховатости, недоработки…
Я, как обычный читатель, человек эмоциональный, воспринимаю интуитивно, чувствуя, переживая за героев, додумываю…
Ну да, как бывший учитель русского языка, я вижу, допустим, ошибки орфографические или пунктуационные… Могу высказать свое мнение, общее впечатление от прочитанного…
А так разбирать, как вы, досконально, надо этому научиться…
15:11
+2
Доброго дня всем читающим! Уважаемый, автор! Рассказ мною был прочитан с интересом, ибо я тоже не мужчина, и что и в каких случаях они (мужчины) чувствуют мне неизвестно; и удовольствие от объёмного выразительного густого текста получила. В детстве, и дальше по инерции мы не любили описания — ощущения вкуса жизни, воспоминаний, основанных на запахах, наслаждение от узнаваемой правды жизни, описания пейзажей, деталей играющих на понимание общего смысла текста настроений, рефлексий ЛГ, мотиваций приходит позже. На них отдыхаешь, продлевая саму жизнь, релаксируешь, наслаждаешься запахами лета, простым укладом деревенской жизни. Конечно, чтобы от этого получать удовольствие — нужно это знать с детства и любить, как лучшеее время жизни — детство. Не зря герой возвращается в него на протяжении всего рассказа и смотрит на Тоню не просто, как на одинокую бабу, которая по мужику соскучилась, и соглашается на такой подарок для неё за еду и баню, а смотрит через призму детских воспоминаний, лучшей поры своей жизни. Конечно, он не может бросить налаженную годами и титаническими усилияи жизнь, предать тех, кто когда-то в него так же поверил, и как бы не развивались отношения, никто не уходит просто от того, что узнаёт о первенце, которого кто-то другой усыновил, воспитал, подготовил для жизни. У него так же есть дочь, годами им воспитанная и дорогая отцовскому сердцу, ребёнок к которому он прикипел, вырастил, выучил, подготовил к самостоятельной жизни. Очень странно было видеть, что все его за труса почли, словно не принимая во внимание, что у человека уже семья есть, как бы там не складывались в ней отношения. Автор сумел оправдать связь с Антониной, которую в другом случае, не настроенный к этой женщине читатель, скорее осудил бы за аморалку — типа, «вцепилась в мужика, дай только повод ». Как бы не поступил мужчина в этом случае, его всегда можно назвать трусом, и это не правильно. ЛГ не трус, а хороший отец, семьянин, а что женщинам нравится, так женщин в разы больше, чем мужчин, да ещё которые могут нравиться, априори алкоголики-то никому не нужны, бомжи, наркоманы, сектанты, а по нынешнему времени и проосто безработные, будь хоть трижды образованными. Очень хорошо прочувствованы сцены, где герой ностальгирует, неожиданно сопоставляет факты своей жизни с узнаваемыми деталями жизни той, что навряд ли стала бы его жещиной, но прошла с ним отрезок его жизни, оставив след на задворках памяти ЛГ. А он и вообще изрядно наследил, и до момента «истины» об этом даже не знал. И она ведь хранит эту тайну до последнего, ни в чём его не обвиняя и не признаваясь; лишь смотрит особо пристально, задавая вопрос, а помнит ли он тот день, когда приехал на похороны деда. Она ещё и за могилками его родственников ухаживать время находит. Это люди, к которым и Тоня относится, со старым домостроевским укладом деревенского быта, не избалованные изысками афродизиаков, где ими являются естественные продукты питания, — мясо, рыба, грибы, натуральный мёд, овощи, морковь, лук, чеснок,, — морально чистые, и излишние описания физиологического акта и возбуждения его от форм даже в задачу этого рассказа не входит изначально, это не эротика. С европейскими мелодраматическими «соплями» или дамскими романами на одной полке эта история не стояла, и слава Богу! Русские люди мультимедийны и впитывают губкой продукты чуждых цивилизаций, и получают от этого долю наслаждения и удовольствий, вот только радость приносит нечто естественное русское, и как кому бы не показалось странным, любимое… дорогое сердцу; хотя и вернуться к этому укладу уже далеко не у каждого получиться, потому как у жизни нет сослагательного наклонения; и трудно будет возрождать деревни русские, как верблюду пройти в игольное ушко. Иногда образами можно сказать короче, но это конечно, гипербола. Деревни сейчас заброшены настолько, что трудно представить, чтобы там и церковь-то работала, но для чего — то автору понадобился этот эпизод — самый нереальный из реалистического добротно написанного рассказа? Об этом хотелось бы спросить самого автора! Реакция при чтении: я плакала, не берусь судить, почему во мне происходила именно эта метаморфоза, не на чьё место при чтении я себя не ставила, но героям всем сочувствовала; вероятно, что это сродни катарсису, который я и получила, ознакомившись с историей. Думаю, — она принадлежит перу состоявшегося писателя, конечно, мужчины, имеющего за спиной и заслуги, и богатый жизненный опыт, и не одну женщину познавшего на своём веку. Благодарю за возможность отдать голос в поддержку автора, и выслушать его рефлексию по обсуждению. С интересом жду раскрытия авторства. С уважением!
Уважаемые участники обсуждения! Хотелось бы ещё услышать ваши отзывы не только о самом рассказе, но и о рецензии Анны Даниловой — с чем вы согласны, что для вас оказалось полезным в её разборе?
Мне, например, показались очень полезными примеры из произведений, которые Анна приводит в своём комментарии, а также замечания к описанию различных моментов в рассказе.
15:46
+1
Рецензия профессионала, тут ничего не скажешь. Анна доходчиво показала, как избежать буквальностей в тексте. Спасибо ей!
18:33
+1
Только прочитала… Хочу сказать автору: читается легко, написано гладенько, чисто, стериотипно, а потому не дёргает. Очень благодарна Анне за рецензию, самой очень полезно было почитать. Рецензия профессионала и получилась ооочееень дипломатичной. Моему восприятию ближе отзыв Ольги и И. ГАЛЬПЕРИНА. Создаётся ощущение, что текст читала много раз, и да, чувствуется желание автора угодить широкому кругу читателя. В ДОПОЛНЕНИЕ ПРОСТО СПРОШУ АВТОРА: РАССКАЗ ТО О ЧЕМ?! ЧЕГО ХОТЕЛИ СКАЗАТЬ?!
20:20
Рита Самойлова, на мой взгляд Ваш вопрос «Рассказ-то о чем? Чего хотели сказать?» звучит грубовато, Вы не находите? Автор рассказал нам историю человека, попавшую в определенную жизненную ситуацию. Рассказ написан вполне профессиональным языком и помимо того, что в нем есть сюжет (это не жанровая зарисовка, не лирический очерк о природе), он безупречно построен в смысле композиции. Здесь есть все, и описание природы, и развитие характеров, отношений. И попытка логического финала (правда, ожидаемого). Не всегда можно сформулировать ответ, о чем рассказ. Вот, к примеру, о чем рассказ «Солнечный удар» Бунина? О том, как замужняя женщина переспала с первым встречным? «Чего хотели сказать?» Да много, чего…
Анна и обращаюсь к автору тоже! Если звучит грубовато, прошу понимания… В мыслях ничего подобного нет inlove вопрос задала без подтекста
… просто вы сейчас объясняете вещи, в частности, описание поступков мужчины и их мотивацию… В том числе непрописанный контраст жены и… Если автор чётко знает для самого себя ответы на эти вопросы, ему легче доработать с учётом ваших замечаний
18:41
+2
Фрагменты из «Отрубленной головы» Айрис Мердок (о страсти) я приводила для того, чтобы все, кто заглянул на этот мастер-класс, оценили способность женщины-автора заглянуть внутрь мужчины, настолько глубоко его понять, чтобы написать как бы от его лица. А это талант. Когда женщина-автор описывает чувства женщины, это понятно, она многое сама испытала и знает. Но как же трудно женщине-автору надеть на себя кожу мужчины, стать им на какое-то время, чтобы выразить его эмоции и переживания. Мужчина устроен не так уж и просто, как это может показаться нам, женщинам. Мы все очень сложные. И когда по сюжету мужчина попадает в определенную ситуацию, а автор, повторяю, женщина, она должна разобраться в мотивации поступков мужчины, суметь посмотреть на мир его глазами. То же самое относится и к автору-мужчине, когда он пытается описать чувства женщины (здесь, в нашем литературном сообществе есть, кстати говоря, автор, который очень хорошо разбирается в психологии женщин). Мне хотелось сегодня не просто разобрать рассказ нашего уважаемого автора, но и расширить границы нашего обсуждения, поучиться психологизму у мастеров (таких как Айрис Мердок, Маргерит Дюрас, к примеру).
22:24
+2
Анна, Господь с Вами, с чего Вы решили, что я не люблю зарубежных авторов?! Я говорю о том, что люди разного восприятия окружающего мира, общества и пр. Вообще-то, я этот жанр не особо люблю, но если талантливо, отчего же? Какую цель автор перед собой ставит, что он сам об этом знает…Эта тема, может быть, на первый взгляд, кому-то покажется лёгкой, на самом деле, это очень сложно, не преступая, балансируя на грани показать именно эту часть отношений, жизни – без пошлости, просто, но так, чтобы увлекло, заставило забиться сердце. Ваши комментарии всегда интересны, Вы правы – надо учиться, это никогда не поздно. Спасибо за подробный анализ, подсказки не только автору, но и другим участникам обсуждения и удачи!
09:46
Спасибо, Татьяна! Всегда рада поговорить, пообсуждать, чем-то помочь!
10:08
Спасибо, Анна, за понимание и доброе отношение! Удачного Вам дня и отличного настроения!
Спасибо всем участникам обсуждения, которое получилось интересным и разноплановым. Мы услышали и мнение профессионалов, и мнение читателей. Каждое из них очень важно для любого автора.
Прежде, чем написать свой отзыв по существу, расскажу об одной важной детали. Когда в рубрику «Рецензии» поступают заявки на разбор, и я привлекаю к этому мастеров, таких, как Анна Данилова, высылая им предварительно тексты, то никогда не указываю автора (хотя мне они всегда известны, и это существенно затрудняет написание отзыва – включается личное восприятие). Мне кажется, анонимность в данном случае – залог объективности критиков. И тем ценнее их замечания и советы.
Поэтому я буду субъективна, простите.

Мне рассказ НЕ ПОНРАВИЛСЯ. Не то, чтобы очень – очень, но что-то ужасно раздражало и цепляло, когда я его перечитывала. И концовка казалась какой-то неубедительной, чего-то в ней не хватало. Именно поэтому я отправила его Анне, чтобы понять, в чём дело. Мастер всегда мастер, и из её ответа получился настоящий мастер – класс, который нельзя было не представить вашему вниманию (простите за тавтологию).
А я, наконец, разобралась, что именно мне не нравилось.

Во-первых, то, о чём верно написали и Анна, и Ольга, и Иосиф, и Рита: грамотно, правильно, гладенько и в итоге скучновато. Вот это самая большая проблема – уйти от этого «языка сочинений отличника» или «языка статей». А задача, скажу честно, не простая. Однажды мне сказали, что писать стихи сложнее, чем прозу. Для кого как, наверное. Я вот думаю, что совсем наоборот. Может, потому, что стих короток? А здесь получилось длинновато, что отметили и Елена, и Ольга.
Недостаточно, как замечает Анна, безупречно построить текст композиционно. Нужно наполнить его деталями, которые будут и достоверными, и цепляющими читателя, избегая при этом привычных штампов (кстати, хотелось бы, чтобы критики указали, какие именно образы показались им штампованными). Хотя, согласитесь, иногда деталь (та же баня) или черта характера персонажа сама по себе настолько привычна, что начинает казаться стереотипной.
Во-вторых, действительно, отношения ЛГ с женой не раскрыты, им не хватает деталей. Хотя, судя по комментариям, многие читатели всё же увидели эти отношения.
Что касается финала, то оказалось, что его открытость и некоторая недоговорённость даёт читателю возможность самому додумать за автора и его героя.
В общем, всё не так уж и плохо, как казалось на первый взгляд.

Можно выдохнуть и идти исправлять ошибки! Потому что до «состоявшегося писателя, конечно, мужчины, имеющего за спиной и заслуги, и богатый жизненный опыт, и не одну женщину познавшего на своём веку» мне ещё очень далеко. Как до Луны и обратно.
Хотя, боже мой, Светлана — maska, как вы порадовали меня этим выводом! Ведь я и хотела написать «как мужчина», показав отношение к женщине его глазами.

Странная вообще штука произошла с этим рассказом. Первоначальная идея была написать о возвращении успешного, но скучающего и уставшего от своей привычной жизни горожанина к корням, к детству, где он был по-настоящему счастлив. Показать современную деревню, простых людей – без патетики, но и без негатива. И тут появилась Тоня. Можно было, конечно, оставить её второстепенным персонажем, на примере которого показать судьбу сельского жителя. Но она не хотела уходить и была так хороша! И неожиданно возник соблазн – развить любовную линию, чтобы без пошлости и излишней откровенности, но с эротизмом и страстью. Мой первый опыт в этом жанре. Рада, что многие из вас оценили его положительно, так как эти сцены дались сложнее всего.
В итоге получилось возвращение не только в детство, а к самому себе. Возможно, не окончательная, но всё же переоценка ценностей произошла. Хотелось показать, что ЛГ начинает испытывать радость и удовольствие от простых, забытых им вещей – здоровой пищи, физического труда, бани, окружающей природы, плотского желания, вызванного не модельной красоткой, а далёкой от совершенства, но прекрасной в своём естестве женщиной. Но сразу измениться он не может, это было бы совсем сказочно. И его пугают эти новые ощущения, этот чуждый ему, но уже симпатичный мир, пугают чувства к Антонине. Он пока не знает, что с этим делать, потому и бежит. А к себе ли, от себя – жизнь покажет.

И пару слов о языке. Очень хочется получить советы, как его изменить – чтобы не сразу узнавали по манере и, главное, чтобы уйти от этой «грамотной правильности» и сухости. Для меня это в прозе чрезвычайно сложно, мешает многолетняя профессиональная привычка писать юридические тексты.

Чтобы не затягивать комментарий, заканчиваю. И ещё раз, теперь уже как автор, благодарю всех, кто прочитал и отреагировал. Спасибо тем, кому рассказ понравился, ваша поддержка придаёт уверенность. Спасибо тем, кто раскритиковал, – всё правильно, всё принимаю, и это помогает развиваться и исправлять недостатки. На некоторые вопросы и замечания я отвечу отдельно. Только уже утром. Спокойной всем ночи!
09:46
+3
Елена, я догадывалась! Но вот эта фраза «светло–серый пиджак, на тонкой подкладке которого мелькнула эмблема модного дизайнера» смутил меня (подумала, что это Вик Улин, но потом быстро сориентировалась и поняла — нет, не он!!!). Вы, Лена, тот редкий тип автора, который воспринимает критику, как благо. Думаю, всем понятно, что рассказ написан хорошим литературным языком, что текст легко читается, что в нем есть такая волшебная «пружина», когда читателю хочется узнать, что же там было дальше, а это очень важно. Добавлю, что рассказы вообще писать трудно, гораздо легче — большие повести, романы, там есть, где развернуться. Еще труднее сочинять, то есть, не описывать то, что автор видел и прочувствовал, а придумать сюжет, героев, декорации будущего произведения. Для этого нужно иметь воображение и смелость. Все это у Вас есть.
Теперь о приеме. «Ведь я и хотела написать «как мужчина», показав отношение к женщине его глазами». Эта задача весьма сложная. Помню, в самом начале своих литературных опытов, собралась писать экспериментальный рассказ, который начинался примерно так (грубо): «Я, стоя перед зеркалом в ванной комнате, густо намылил щеки, взялся за бритву и подумал…» В сущности, дальше этой фразы у меня дело не пошло. Представить себе, как я «намыливаю» себе щеки, я еще могла, но вот о чем подумал мужчина — вообще не представляла… Но все приходит с опытом. Спустя годы я уже, к примеру, уверенно писала большой, сложный роман «Мне давно хотелось убить» от имени самого настоящего маньяка, убийцы! Правда для этого мне пришлось почитать труды профессора Антоняна о маньяках. Влезть в шкуру одного из них…
Лена, Вы владеете словом, можете с легкостью соткать целое пестрое и яркое полотно своей фантазии, а это очень важно! И когда-нибудь Вы сами почувствуете, что сможете написать вообще все и в любом жанре! Вы почувствуете такую свободу и удовольствие от процесса! Я пишу это с полной уверенностью, поскольку помимо прозы знакома с Вашим поэтическим творчеством, которое поражает богатством образов, внутренней энергией, живописью и психологизмом — Ваши стихи подчас воспринимаются мною, как сжатые рассказы или даже романы, и все, кто читал их, согласятся со мной.
Вы двигаетесь в своем творчестве семимильными шагами (простите за штамп), развиваетесь стремительно, Вы написали полнокровный роман («Жена хранителя маяка»), он издан и стал бестселлером, и сейчас работаете над следующим!
Комментарии и советы, которые Вы здесь прочли, уверена, помогут Вам сориентироваться и понять, к кому прислушиваться, а к кому — нет. Право за Вами.
Надеюсь, что разбор рассказа оказался полезен и для других авторов. Елене и всем, кто принимал участие в обсуждении, желаю творить и получать от этого наслаждение!

10:54
+1
Очень полезен… Спасибо Вам! inlove
Анна, спасибо за поддержку и напутствия! Пусть это не звучит пафосно: возможность в рамках МСП и нашего сайта общаться и получать советы от профессионалов, учиться у вас, Иосифа, Виктории и многих других — это дорогой подарок.
Открытые разборы — отличная школа. Надеюсь, подобные «уроки» будут продолжаться!
11:59
+1
Елена, огромное спасибо за эмоции, которые вызвал ваш рассказ. Я уже писала, что мне в нём понравилось всё!