Неизвестные известные поэты. Яков Полонский

Яков Петрович Полонский родился 18 декабря 1819 года в Рязани. Яков был первым ребенком в многодетной семье чиновника, Петра Григорьевича Полонского. Отец был родом из дворян, но состояния особого не имел.

Мама будущего литератора также происходила из знатной семьи. Выйдя замуж, Наталья Яковлевна полностью посвятила себя мужу и семерым детям, ведению домашнего хозяйства. В свободное время эта хорошо образованная женщина много читала, коллекционировала понравившиеся стихи и романсы.

Поначалу маленький Яша обучался на дому, образовательный процесс чутко контролировала его мама. Когда юноше исполнилось тринадцать, Наталья Яковлевна скончалась, и вскоре после этого отец получил назначение по службе в другой город. Детей забрали к себе родственники матери, которые при всем желании не могли обеспечить каждому из них персональное образование. Поэтому Якова определили в местную мужскую гимназию, которая в те годы являлась культурным центром Рязани.

Рифмованием тогда занимался едва ли не каждый гимназист. Полонский не отставал от сверстников, сочиняя собственные поэтические произведения. Вдохновение юный поэт черпал в стихах Александра Пушкина и Владимира Бенедиктова, находившихся в зените славы.

Вскоре судьба преподнесла Якову подарок в виде встречи с поэтом Василием Андреевичем Жуковским, стоявшим у истоков русского романтизма. Это знакомство оказало колоссальное влияние на дальнейшую творческую биографию молодого сочинителя.

В 1838-м Полонский стал студентом юридического факультета Московского университета. В свободное от занятий время молодой человек продолжал сочинять стихи, занимался творчеством в университетском издании «Подземные ключи».

Яков Петрович Полонский прожил долгую жизнь: первое его стихотворение «Священный благовест торжественно звучит…» (1840) было опубликовано еще при жизни Лермонтова, а поздние произведения поэта застал молодой Александр Блок, который впоследствии восхищался самобытным дарованием этого классика XIX столетия.

* * *

Священный благовест торжественно звучит -

Во храмах фимиам, — во храмах песнопенье;

Молиться я хочу, но тяжкое сомненье

Святые помыслы души моей мрачит.

И верю я — и вновь не смею верить,

Боюсь довериться чарующей мечте,

Перед самим собой боюсь я лицемерить,

Рассудок бедный мой блуждает в пустоте;

И эту пустоту ничто не озаряет,

Дыханьем бурь мой светоч погашен,

Бездонный мрак на вопль не отвечает,

А жизнь — жизнь тянется как непонятный сон.

(1840)

В 1870 – 80-е годы вместе с Афанасием Фетом и Аполлоном Майковым Полонский включался литературными критиками в «триумвират чистого искусства», «бастион пушкинской школы» классической поэзии. Ясность, прозрачность в сочетании с глубиной, гармония – вот её приметы.

В лучших своих вещах (в «Колокольчике», «Затворнице», романсе «Песня цыганки», стихотворении, посвященном смерти жены, «Последний вздох»), где лирик полностью воплотился, он самобытен и оригинален, несмотря на свой «негромкий» поэтический голос. Здесь присущая Полонскому музыкальность формы (более 130 его стихотворений положены на музыку известными композиторами) и неподдельное обаяние простотой частной жизни, ощутимое, например, в его «фирменном», узнаваемом образе едва колышущейся занавески, которая с какой-то ненавязчивостью напоминает о близости «тайны жизни», как бы легкодоступной, но не замечаемой. Это поэзия обыденности, но строящаяся из материала, унаследованного от романтической традиции. Полонский рассуждал о различии простоты и прозаичности в поэзии, принимая первую как её естественный признак и напрочь отвергая вторую.

Песня цыганки

Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.
Ночь пройдет — и спозаранок
В степь, далеко, милый мой,
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой.
На прощанье шаль с каймою
Ты на мне узлом стяни:
Как концы ее, с тобою
Мы сходились в эти дни.
Кто-то мне судьбу предскажет?
Кто-то завтра, сокол мой,
На груди моей развяжет
Узел, стянутый тобой?
Вспоминай, коли другая,
Друга милого любя,
Будет песни петь, играя
На коленях у тебя!
Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.

1853 г.

В его поэзии есть портрет, подробности мещанского быта, психологическая деталь (Полонскому здесь помогали его занятия живописью, он был замечательным рисовальщиком, отлично передающим в нескольких штрихах душевное состояние). Но за всем этим просматривается общее чувство «тайны жизни», лёгкое, то исчезающее, то проявляющееся ощущение присутствия в ней некой мистической воли.

Колокольчик

Улеглася метелица… путь озарен...

Ночь глядит миллионами тусклых очей...

Погружай меня в сон, колокольчика звон!

Выноси меня, тройка усталых коней!

Мутный дым облаков и холодная даль

Начинают яснеть; белый призрак луны

Смотрит в душу мою — и былую печаль

Наряжает в забытые сны.

То вдруг слышится мне — страстный голос поет,

С колокольчиком дружно звеня:

«Ах, когда-то, когда-то мой милый придет -

Отдохнуть на груди у меня!

У меня ли не жизнь!.. чуть заря на стекле

Начинает лучами с морозом играть,

Самовар мой кипит на дубовом столе,

И трещит моя печь, озаряя в угле,

За цветной занавеской кровать!..

У меня ли не жизнь!.. ночью ль ставень открыт,

По стене бродит месяца луч золотой,

Забушует ли вьюга — лампада горит,

И, когда я дремлю, мое сердце не спит

Все по нем изнывая тоской».

То вдруг слышится мне, тот же голос поет,

С колокольчиком грустно звеня:

«Где-то старый мой друг?.. Я боюсь, он войдет

И, ласкаясь, обнимет меня!

Что за жизнь у меня! и тесна, и темна,

И скучна моя горница; дует в окно.

За окошком растет только вишня одна,

Да и та за промерзлым стеклом не видна

И, быть может, погибла давно!..

Что за жизнь!.. полинял пестрый полога цвет,

Я больная брожу и не еду к родным,

Побранить меня некому — милого нет,

Лишь старуха ворчит, как приходит сосед,

Оттого, что мне весело с ним!..»

1854

Полонский относится к той категории поэтов, жизненное поведение и личность которых вплотную слиты с поэзией. В одном письме к Афанасию Фету он пишет: «По твоим стихам невозможно написать твоей биографии, и даже намекать на события из твоей жизни… Увы! по моим стихам можно проследить всю жизнь мою».

Поэзия соединяется у Полонского с многократно отмеченным особым доброжелательным, иногда как бы наивным благородством поэта, проявляемом во взгляде на все явления жизни, взгляде простодушном и проницательном одновременно.

Красноречивы в этом отношении свидетельства современников. Некрасов писал, что произведения Полонского проникнуты «колоритом симпатичной и благородной личности». Григорович говорил, что «в жизни не встречал человека с душой более чистой, детски наивной; сколько подлостей прошло мимо него, он не замечал их и положительно не верил, что есть зло на свете».

Последний вздох

«Поцелуй меня…

Моя грудь в огне…

Я еще люблю…

Наклонись ко мне». –

Так в прощальный час

Лепетал и гас

Тихий голос твой,

Словно тающий

В глубине души

Догорающей.

Я дышать не смел –

Я в лицо твое,

Как мертвец, глядел –

Я склонил мой слух…

Но, увы! мой друг,

Твой последний вздох

Мне любви твоей

Досказать не мог.

И не знаю я,

Чем развяжется

Эта жизнь моя!

Где доскажется

Мне любовь твоя!

1864

Это стихотворение посвящено первой жене Якова Полонского Елене Устюжской, которая умерла совсем молодой во время эпидемии брюшного тифа в 1860-м году. Только спустя четыре года поэт смог обрести достаточную душевную твёрдость, чтобы «переплавить» трагический факт жизни в поэтическое произведение.

История любви поэта к девушке, которая была вдвое моложе его, начинается в Париже, когда в 1858 году Полонскому посчастливилось совершить поездку в Западную Европу. Дочь псаломщика русской православной церкви и француженки, она неплохо говорила по-русски (хотя подобно известной пушкинской героине невольно грассировала в словах с «р»), была изящна, талантлива в музыке, прекрасно образована.

Но их счастье не продлилось и двух лет. В январе 1860-го года заболел и умер их маленький ребенок, а в июне того же года умерла Елена. Полонский после рассказывал в письме к одной старой знакомой: «Только что я выздоровел и стал показываться на свет – заболел мой ребенок. Трое суток продолжались беспрерывные родимчики, и он умер (от зубов) в ужасных страданиях. Жена моя долго была безутешна и много плакала...» Жена поэта ушла из жизни на следующий день. Полонский долго не был в состоянии оправиться от этого удара. Поэт даже попытался заниматься входившим в это время в моду спиритизмом, с помощью которого он ищет «сообщения с тем миром, в котором скрылась его жена».

Потребовался не один год и большая сердечная поддержка близких друзей (Ивана Тургенева, Афанасия Фета), чтобы Полонский пришёл в себя. Тургенев писал ему из Парижа: «Ты не поверишь, как часто и с каким сердечным участием я вспоминал о тебе, как глубоко сочувствовал жестокому горю, тебя поразившему. Оно так велико, что и коснуться до него нельзя никаким утешением, никаким словом: весь вопрос в том, что надобно, однако, жить, пока дышишь; в особенности надо жить тому, которого так любят, как любят тебя все те, которые тебя знают… Будь уверен, что никто не принимает живейшего участия в твоей судьбе, чем я. Будь здоров и не давай жизненной ноше раздавить тебя». И вот к 1864 году боль утраты была «заговорена» в поэтическом произведении.

Второй супругой литератора стала Жозефина Рюльман, подарившая ему троих наследников – Александра, Бориса и Наташу. Жена была творческим человеком: она создавала любительские скульптуры и много времени проводила в художественных сообществах Петербурга. Дом Якова и Жозефины был всегда наполнен гостями, большинство из которых являлись известными художниками, писателями и поэтами.

Знакомство Фета и Полонского состоялось в Московском университете, где оба учились на словесном факультете в самом конце 1830-х – начале 40-х годов. Они сдавали экзамены одним и тем же профессорам, входили в кружок Аполлона Григорьева, мечтали о своём будущем и будущем России, говорили о философии, писали стихи. «Афоня» – как по-приятельски называет Фета Полонский – упоминается уже на первой странице его поздних мемуаров «Мои студенческие воспоминания», дальше появляется в них и «Аполлоша». Немало страниц отведено и Полонскому в «Ранних годах моей жизни» Фета: «Что касается меня, – вспоминает автор, – то едва ли я был не один из первых, почуявших несомненный и оригинальный талант Полонского. Я любил встречать его у нас [студентами Фет и Григорьев квартировали вместе] наверху ещё до прихода многочисленных и задорных спорщиков, так как надеялся услыхать новое его стихотворение, которое читать в шумном сборище он не любил. Помню, в каком восторге я был, услыхав в первый раз: “Мой костёр в тумане светит”». «Песню цыганки», положенную на музыку несколькими русскими композиторами, Фет считал одним из лучших стихотворений Полонского.

Единственная существенная размолвка между друзьями случилась в середине 1870-х, причём заочно и не по их вине. В ноябре 1874 года Тургенев прекратил общение с Фетом и сослался на то, что якобы именно Полонский доложил ему, что «певец соловья и розы» распространяет какие-то сплетни о Тургеневе. История была путанная, и толком не разобравшись, два поэта «чистого искусства» вдруг перестали ездить друг к другу в гости и прервали переписку.

Лишь через годы, уже стариками, поэты примирились. В 1887 году Фет писал: «Наш общий с Полонским приятель, Н. Н. Страхов, снова стал передавать мне сетования Полонского на то, что я, бывая в Петербурге, не только по-прежнему не навещаю его, но даже не бываю по пятницам, на которых бывают все его приятели. Передав Страхову о чёрной кошке между мною и Тургеневым, пробежавшей по поводу письма Полонского, я просил Страхова объяснить Полонскому, что мне неловко с оскорблением в душе по-прежнему чистосердечно жать ему руку. Последовало со стороны Полонского объяснение, что никогда он не писал слов в приписанном им Тургеневым смысле. Я… сердечно радуюсь восстановлению дружеских отношений с человеком, на которого с университетской скамьи привык смотреть, как на брата». Друзья снова сошлись и больше уже не ссорились до конца своих дней. Летом 1888 года Полонский «обрадовал всех посещением» Воробьёвки, имения Фета-Шеншина, того «гнезда», где он «высиживает свои крылатые песни».

Стихотворение «А. А. Фет» принадлежит как раз этому времени окончательного примирения. Это дружеское послание, традиционно включающее в себя воспоминания о молодости с лёгким налётом элегичности:

А. А. Фет

Нет, не забуду я тот ранний огонек,

Который мы зажгли на первом перевале,

В лесу, где соловьи и пели и рыдали,

Но миновал наш май – и миновал их срок.

О, эти соловьи!.. Благословенный рок

Умчал их из страны калинника и елей

В тот теплый край, где нет простора для метелей.

И там, где жарче юг и где светлей восток,

Где с резвой пеною и с сладостным журчаньем

По камушкам ручьи текут, а ветерок

Разносит вздохи роз, дыша благоуханьем,

Пока у нас в снегах весны простыл и след,

Там – те же соловьи и с ними тот же Фет…

Постиг он как мудрец, что если нас с годами

Влечет к зиме, то – нам к весне возврата нет,

И – улетел за соловьями.

И вот, мне чудится, наш соловей-поэт,

Любимец роз, пахучими листами

Прикрыт, и – вечной той весне поет привет.

Он славит красоту и чары, как влюбленный

И в звезды, и в грозу, что будит воздух сонный,

И в тучки сизые, и в ту немую даль,

Куда уносятся и грезы, и печаль,

И стаи призраков причудливых и странных,

И вздохи роз благоуханных,

Волшебные мечты не знают наших бед:

Ни злобы дня, ни думы омраченной,

Ни ропота, ни лжи, на все ожесточенной,

Ни поражений, ни побед.

Все тот же огонек, что мы зажгли когда-то,

Не гаснет для него и в сумерках заката,

Он видит призраки ночные, что ведут

Свой шепотливый спор в лесу у перевала,

Там мириады звезд плывут без покрывала,

И те же соловьи рыдают и поют.

1888

Картина вечных «грёз» предстаёт в модусе весьма узнаваемой, свойственной Полонскому идиллии, причем её черты изобилуют приметами, узнаваемыми образами художественного мира Фета. Рыдающие соловьи отсылают к «рыдающим звука» раскрытого рояля («Сияла ночь. Луной был полон сад…»). Страна «калинника и елей» напоминает «Ель рукавом мне тропинку завесила…» Фет напрямую именуется «поэт-соловей», «любимец роз», поющий «вечной весне». И сизые тучки, и даль, в которую «уносятся» грёзы («Уноси моё сердце в звенящую даль…»), и «шепотливый спор в лесу» («Шепот. Робкое дыханье…») – всё это сплошная фетовская идиллия, которая всегда была близка Полонскому.

Последние годы жизни поэта были омрачены тяжелыми болезнями. Но, преодолевая недуги, Полонский не перестает интересоваться новинками литературы, пишет стихи и статьи, ведет переписку с писателями и редакторами, оказывает помощь начинающим поэтам.

В октябре 1898г. последовало резкое ухудшение здоровья, и 18 октября 1898г. после продолжительной болезни Я.П. Полонский скончался.

…Помнишь, ты меня из классной

Увела и указала

На разлив Оки с вершины

Исторического вала.

Этот вал, кой-где разрытый,

Был твердыней земляною

В оны дни, когда рязанцы

Бились с дикою ордою;-

Подо мной таились клады,

Надо мной стрижи звенели,

Выше — в небе — над Рязанью -

К югу лебеди летели,

А внизу виднелась будка

С алебардой, мост да пара

Фонарей, да бабы в кичках

Шли ко всенощной с базара…

«Письма к Музе» (отрывок)

1877

Источники: