Редакционный портфель. Выпуск № 29. Алла Арцис

Сегодня в гостях нового выпуска «Редакционного портфеля» ­ яркий талантливый хорошо известный любителям поэзии автор – Алла Арцис.

Гостью рубрики представляет её ведущий — Игорь Исаев.

Алла – москвичка, по образованию архитектор. Закончила Московский архитектурный институт, ныне Академия, и жизнь свою связала с любимой профессией. Увлекается фотографией. Помимо стихов в качестве эксперимента пробует писать прозу.

Её стихи публиковались во многих российских и зарубежных сетевых и печатных изданиях. Она – Лауреат Пушкинской премии-2024, Национальной премии «Поэт года-2020», премий «Русь моя-2019» им. Сергея Есенина и «Наследие-2018», Председатель правления Московского регионального отделения Российского союза писателей (РСП), член Экспертного совета программы «Турнир поэтов» на Первом литературном телевидении Литклуб TV. Входит в состав организаторов Литературно-музыкального салона «Шапировские вечера» Центрального дома архитекторов (ЦДА) в Москве.

Алла Арцис – автор четырех поэтических сборников: «Зимородок», «Хорошо темперированный Гвадалквивир», «Предчувствие лунного», «Берега». На протяжение ряда лет с большим интересом я слежу за творчеством прекрасного тонкого поэта. Очень признателен Алле за то, что она приняла приглашение и согласилась стать участником нашего проекта «Поэтическая среда». Думаю, что те наши читатели, кто уже знаком с поэзией Аллы Арцис, будут рады новой встрече с Мастером слова; те же, кто впервые соприкоснётся с её творчеством, откроют для себя новую яркую звезду на российском литературном небосклоне.

По традиции – перед тем, как приступить к стихам, небольшое прозаическое вступление от главной героини сегодняшнего выпуска, которое Алла Арцис озаглавила так же как и одно из своих стихотворений: «А как вначале было слово…»

««Поэзия есть искусство выразительного слова…» — так определяет поэзию пресловутый искусственный интеллект. И далее подробно описывает, в чём заключается это искусство. И вроде всё верно, но не хватает… главного! Поэзия – это стихия, как вода или огонь, это едва уловимая вибрация и состояние безостановочной турбулентности, и если ты попал в этот бесконечный круговорот поэтического Гольфстрима, тебе уже не выбраться…

О поэтах часто говорят с завистью: «Его поцеловала Муза!» Но Муза – дама своенравная, за просто так никого не целует. Она может для начала легко намекнуть, а потом и пнуть весьма чувствительно, так что вопросы «зачем, для чего» перестают значить. Остаётся только: «Тебе дано – изволь отработать!». И работать приходится на совесть.

А как вначале было слово? Какое оно? Как обрести то самое, что донесёт, взбудоражит и успокоит, даст свет, погрузит в бездну?Поэзия может! А поэту всего-то и надо, что чутко улавливать и честно транслировать…

Стихи – это морзянка космоса, ты – передатчик. И если пространство сигналит тебе в ответ «есть контакт!», твой сигнал принят – это великая радость. Значит ли это, что единственно верное слово найдено? Возможно. Но, возможно, тебе просто удалось правильно расставить реперные точки, и они обеспечивают ту самую вибрацию, турбулентность, обратную волну – и всё это захватывает тебя, переполняет… и это твоя стихия.»

«Выхожу один я на дорогу»

Не говорите о душе –

зачем ей многое?

А звёзды катятся уже

по-над отрогами,

сияет лунный островок,

и туча щурится,

и тени тянутся от строк

Михаил Юрьича.

Земля в сиянье голубом,

и ей мерещится

кремнистый путь, надёжный дом

и радость вечная,

и темный дуб среди куртин

в саду – заманчиво…

.

Поэт один.

Всегда – один.

Вот так назначено.

А как вначале было слово…

А как вначале было слово?
Кисель, коллоидная взвесь,
Мычат молочные коровы,
Мерцает марево небес,
И над землей роятся звуки…
Мечусь, мешая сон и явь,
Молю – от бессловесной муки,
От наваждения – избавь!

Столетья долгие в молчанье
Я постигала твой устав,
Твердила, словно заклинанье:
«Отверзи сонные уста…»
И детский лепет что-то значит,
Как в многоцветье лепесток.
Лишь так, как не могу иначе,
Я речи пестую росток.

Его я холю и лелею,
И хрупкий корень берегу,
Так как иначе не умею,
Как по-другому не могу.
А вот усну, и в изголовье
В награду мне не словеса –
Парное молоко коровье
И рдеющие небеса.

Борисоглеб

Колокол небо вылакал,

Словно ожег язык.

Звонкую душу выплакал

И, обездвижен, сник.

Эхо пугливым шорохом

Кинулось в лапы пихт.

День отошел, под ворохом

Влажной листвы затих.

Пруд затянулся ряскою

Под покрывалом сна,

Ласково ополаскивал

Ивовы кружева.

Вдруг озарился празднично

Тусклого неба край,

Словно за далью давешней

Вход отворился в рай.

Мчится по небу конница,

Ангелов белых полк:

Вот и зарделась звонница,

Алый надела шелк.

Так и стоит невестою,

В арках высокий лоб,

Ждет жениха небесного

До колокольных строп.

Сказ про кувшинчик и дудочку

В темной чаще, глухой, заповедной

Спелых ягод неполная горсть.

Дай мне дудочку, добрый волшебник –

Я твой верный, намеренный гость.

Не жалей обожженную глину,

Не тверди про каленую медь,

Уступи мне свою окарину –

Будем с ветром на пару гудеть.

Где-то между зеленым и синим

Напоемся, надышимся всласть…

Не тряси опустевшим кувшином –

Сам ведь знаешь, что нечего класть

Ни в кубышки твои расписные,

Ни в сундук с жестяною скобой:

То, что между зеленым и синим,

Унести невозможно с собой.

Распахни изразцовые створки,

И прочти, наконец, не таясь,

Наговоры цветущих пригорков,

Диких трав немудренную вязь.

Загадай на серебряный волос,

На полет зачарованных стай…

Под ненужною ношей не горбись –

Дай мне дудочку, дудочку дай!

Девочка и облако

Заснула девочка, а с ней мечты, стихи

Цветами проросли, и было облако.

Но облако не влезло в объектив –

Все уклонялось, огибало по боку.

Не яблоко – не втиснуть в створки рам,

Не вставить в переплет его, упертое.

Ему бы в тучи перейти пора,

Такое независимое, гордое.

А облако лежало на боку

И размышляло: «Ну чего ей хочется?

Пускай попросит – я дождем могу

Тянуть до горизонта многоточие.

Я даже опрокинуться не прочь

И плыть вниз головою по течению,

Нырнуть за отражением, а в ночь

Переодеться в лунное свечение».

Но сон опал, как легкий лепесток,

А облако застыло в отдалении.

Она внизу, оно так высоко –

И смотрят друг на друга с удивлением.

Снежное

Мне снился снег, какой бывает часто

В разгар зимы, на пике января –

Он маленькими радугами счастья

Жонглировал в прищуре фонаря.

Постукивал, позвякивал по стёклам,

Потом взлетал, высвечивая мглу –

Он шёл и шёл, он был живым и тёплым,

Каким бывает только поцелуй.

Он таял на губах, едва касаясь,

На шее оставлял щекотный след.

Он рядом был, и мне уже казалось –

Лишь руку протяну…а снега нет.

А поутру сверкал, слепил спросонок

Флуоресцентных ламп его накал.

Мне снился снег – и маленький лосёнок

Заветную тропу пересекал.

Взлёт

Каждый раз сажусь у окна:

Мир внизу уже снежком припорошен,

До отставших там огоньков-горошин

Непомерная глубина.

О хорошем,

Думайте о хорошем –

Я за всех не смогу одна.

Я глаза от неба рукой

Прикрываю – синь нестерпимо ясная,

И земля давно далеко.

Даже если в голову лезет разное –

Про прекрасное!

А мечтать про прекрасное

Рядом с раем совсем легко.

Среди прочих небесных птиц

Мы – большая многооконная птица,

Клюв цепляет высь, как вязанье спица

В чьих-то чутких руках.

И поется ей,

И возвышенно так летится –

Только тень скользит в облаках.

Площадь Революции

День как день, как ночи резолюция:
низкий старт, подъём на раз два три...
Выбежал на Площадь Революции –
пистолетик бронзовый потри!
Выдохни, на миг сойди с дистанции,
словно зазевавшийся турист –
рассмотреть на знаменитой станции,
как в металле выкована жизнь.

Вот малыш, щекой прижавшись к птичнице,
гладит золотого петуха:
жизнь его как школьница-отличница,
и другой не надобно пока...
Экскурсанты налетели – мания:
фон для съёмки – просто идеал!
Ну и ты смотри, как скульптор Манизер
лица для истории ваял.

Не завидуй питерскому портику
в песне, что знакома нам до слез:
здесь другой Атлант, присев на корточки,
молотком отбойным в землю врос.
Кто они? Солдаты ли, матросы ли,

сталевары – кто во что отлит –
подпирают бронзовыми торсами
неба полированный гранит.

Дальше, дальше… Из забегов соткано
грубое дневное полотно.
Каменными иглами-высотками
вышито московское панно.
Смотрит небо с беспощадной ясностью
на тебя, бегущего… И вдруг
облака – подушки безопасности –
рассыпают свой лебяжий пух.

***

На улице полуночных таксистов,

Где для дыханья от моторов гарь

И в аварийном ритме экстрасистол

Пульсирует сбесившийся фонарь,

Сегодня снег сошел. А завтра почки

Зеленым взрывом озарят апрель,

И потечёт на мятые листочки

С серёжек тополиных акварель.

И я теку, как будто бы река я,

Ну, если не река – рукав, ручей,

И влажными губами приникаю

К лицу земли, пока еще ничьей.

Пока еще не заковали в трубы,

Плитой дорожной насмерть привалив,

Мне отвечают первоцветов губы

И струй небесных радостный прилив.

Пока еще по капле не раздали,

Пока не истончился мой поток,

Я омываю радужные дали,

Мне радуется крошечный росток.

Я тут и там, и явно, и незримо –

В траве у ног и в пене облаков.

Да, я река – я протекаю мимо,

Своих не покидая берегов.

Animo

Кургана выворочен кратер,

Ломает стебли суховей.

Моя дебелая праматерь

Рожает сорок сыновей.

Они камлают и шаманят,

И выбиваются в князья,

А степь дымящаяся манит,

Но мне нельзя туда, нельзя.

Ещё белее снега боль та,

Что причиняет мерзлота.

Пусть назовут меня Изольда,

Высвобождая изо льда.

Пусть не Изольда, Гвиневера –

Мне имя выберут ещё,

Пока надвратные химеры

Грозят кладбищенским плющом.

Но эта боль другого сорта

Осой впивается в висок,

И наполняется аорта

Горячим соком алых солнц.

Мне всё равно, какое имя

И что маячит впереди…

Не отводи ладонь, любимый,

Не отводи.

Три акварели августа

*

Август. Переcчёт корзин –

груши, яблоки и сливы.

каждый кажется счастливым,

сжав в ладони хоть один

золотистый спелый плод,

яркий, гладкий, словно дутый…

август, всё ещё разутый,

кромкой берега идёт.

Осень прячется в кусты –
где-то звякнуло монисто...
Август смотрит: чисто? чисто.
У него – твои черты.

*

Август – пристанище.

Август – убежище,

радужных снов потаённое лежбище.

только подумать – когда ещё, где ещё

этого неба так манит безбрежище.

С башнями, плоские или покатые –

крыши пронзают полоски закатные.

за переливами, за разговорами

ночь на окно опускается шторами –

плотными… и поднимать их не хочется…

Август, наверно, когда-нибудь кончится.

*

Когда настанет день последний,

нет, крайний августовский день,

и лето, сгорбившись в передней,

как гость ненужный, канет в тень,

всё золотое станет бурым,

растает, словно лёд в руке –

туч непросушенные шкуры

послушно виснут на шнурке,

и окон белые простынки

с бесстрастьем ангелов парят…

На том ветру да не простынь-ка,

вдыхая смуту сентября.

Бронзовое

Ничего нельзя наполовину –

Разве только олово и медь.

Ночь большая подставляет спину

Словно бурый ласковый медведь.

Сладкий сон – от призрачной надежды,

Сладкий чай – от чаяний пустых:

Даст тепла густой подбой медвежий,

Только бы хватило на двоих.

И как будто большего не надо –

Просто пересилить холода:

Я – твоя нежданная отрада,

Ты – моё несказанное «да».

Как бы невзначай облокотиться –

Друг без друга выстоять невмочь:

Ты – моя подраненная птица,

Я – твоя несбывшаяся ночь.

Окуная звёзды в стылый омут,

Намертво луна приворожит:

Кто узнал – тот ничего не помнит,

Кто устал – тот больше не спешит.

Женщина любит

Женщина любит странно,

Как бы издалека.
Почту проверит… рано.
Что ж – подождёт звонка.

Битых часов осколки
Собраны в узелок.
Женщина любит долго –
Кто бы ещё так смог.

День как фонтан-шутиха

Брызнет и сбавит прыть.
Женщина любит тихо –
Кофе пойдёт варить.

Чувств одиноких крохи

Бережно мнёт в горсти,

Греет невольным вздохом,

Чтобы опять растить.

Любит – парит беспечно,

По облакам скользя…
Как бы хотелось – вечно.
Даже когда нельзя.

=Вечность

Приходит вечность, говорит: «Пусти!

Мне холодно, я не могу согреться…» –

И звёзды трёт махровым полотенцем,

Сжимая в коченеющей горсти.

У вечности точёный профиль строг,

А голос свеж, как переливы клавиш…

Проходит вечность – ты перебираешь

Оставленные ею пару строк.

Не заигрывай

Не заигрывай со смертью

ни вотще, ни впопыхах:

жизни трепетный конвертик

будет смят в её руках.

Что там, скальпель или шпатель,

вскроет иль повременит –

смерть, конечный получатель

наших жалоб и обид.

Вот и нечего божиться –

крест широкий с пра на ле.

Даже если небожитель,

всё равно лежать в земле.

Будь ты первый или сотый,

разобраться сложно, но –

то, что должно, отработай,

будет то, что суждено.

А когда примеришь после

тот венец, где лавр и тёрн –

жизнь упрётся, словно ослик,

золотым копытцем в дёрн.

О прозе жизни

Дилемма жизни – либо-либо.
А у меня в окошке липа
И у забора дом кирпичный
Архитектуры нетипичной.
Ещё фонарь в нелепой позе
Лицом ко мне, спиной к берёзе –
Она к нему склонилась нежно...
Ему до фонаря, конечно.

Жизнь коротка, искусство – штучно.
На солнце накатила тучка –
И поглощённое светило
Её немного просветило.

Вот так живёшь, живёшь – и точка.
Сверкнула молнии заточка –
Сережки сшибло у берёзы...
На вид – стихи, но это – проза.

Жизнь задает вопросов тыщи.
Себя под фонарями ищем,
Мысль очевидную лелея:
Под фонарём оно светлее.

Молитва

Слово, что было вначале,

Сгинуло в толще песков.

Как же тебя величали:

Яхве, Аллах, Саваоф?

От обретенья скрижалей

Вплоть до финала времен

Славили и устрашали

Самым святым из имен.

В здравице гимнов хвалебных,

В ливнях, что бьют с высоты,

В капельке, в зернышке хлебном,

Господи, я – это ты!

Господи, реешь над миром,

Кинь окаянную высь –

Глянь, по заступникам сирым

Овцы твои разбрелись.

От сотворенья вселенной

К пламени адских печей

Нас привели вдохновенно

В сладости пышных речей.

Давимся жвачкою пресной,

Не подымая голов –

Дашь ли нам манны небесной

Первых, утраченных слов?

Имя твое да святится

Ныне, вовеки и впредь…

Нас не учили молиться,

Но научили терпеть.

Героическое

История свивается в клубок,

Как элемент причёски у Горгоны.

Ржавеют обелиски и короны,

И зубы льва вонзились в голый бок…

Поклёвывая ягодки судьбы,

Пощипывая сонно струны цитры,

Посмотришь на экран, а там лишь титры –

И вспоминай, кто в главной роли был.

Итак, герой соседствует с горой,

С горбом забот и где-то как-то с гробом –

Он словно дуб в питомнике особом

И мифами обёрнут как корой.

Он Трою брал, его же брали в плен,

Он шёл вразнос, и он водил в атаку –

Не угадаешь, то ли царь Итаки,

А то ль нерасторопный муж Элен.

Итак на всех не хватит, это факт –

Оставим Одиссея с Пенелопой.

Арго несётся по морю галопом,

Орфеево покачиваясь в такт.

И так и эдак выпадет одно:

Чернильные разводы Геллеспонта,

Колхидские холмы у горизонта,

Рассвета золочёное руно...

Водяное перемирие

Прекрасно море, и безбрежна ширь его –

Краёв и с самолёта не видать.

Устроим водяное перемирие,

Когда кругом такая благодать.

Ах море – так не видела давно его!

В глубинах вод истоки всех стихий.

И ни к чему уловки эти Ноевы,

Один ковчег поэту дан – стихи!

В потоках бурных бесполезна лоция:

Кто ведает, зачем плывём, куда?

А ной не ной – утраченная опция,

И к новым землям выведет вода.

Простых заветов правила незыблемы:

Лишь верить в мир, любовь и красоту.

Мы выплывем, мы непременно выплывем

С оливковою веточкой во рту.

Сонет о рыбе

В разгар зимы средь бела дня

Мы переглядывались с рыбой:

Прикинувшись придонной глыбой,

Она смотрела на меня.

Нас разделяло лишь стекло.

Приподнимала рыба веки –

Наверно, что-то в человеке

Её вниманье привлекло.

Аквариум – не шапито.

И было грустью налито

Её чернеющее око,

И шевелила рыба ртом…

А мой сонет – рассказ о том,

Как было рыбе одиноко.

Молчала

Молчала. Так обыденно молчится,

Когда язык не враг, а мелкий бес.
Но память – как голодная волчица,

Что выкормила нас, да смотрит в лес.

И лес навстречу тянется сквозь темень
Над чёрной топью в мареве берёз
И манит… И уже довольны тем мы –
Господь не выдал, выручил авось:

То ангелы, ссудившие нам крылья
В короткое затишье между гроз,
Через трясину нас переносили,
Легко приподнимая, как стрекоз.

Болота край. Грохочущая полночь.
Заброшенный, но тёплый сеновал.
Кого же мне теперь спросить: «А помнишь?»,

И что там помнить, кто бы рассказал…

У памяти то залежи, то пусто:

То льёт, то жжёт, то ворошит золу,

И нежность комариного укуса
Всё выдать норовит за поцелуй.

Ячейки дат заполнены по темам
(архив не разорён и тем хорош) –
И вот она, спасительная темень,

И снова май, и марево, и дождь.

Концепция номер семь

Чуть разогретый блин заката

на блюде сонного залива,

и солнца сморщенная слива

на вилке тонкого луча…

А тишина бредёт куда-то,

непостижимо молчалива,

и недопитый капучино

в песок сливает сгоряча.

Давай махнем на этот вечер,

на это облако и ветер,

на море, что вздыхает тяжко,

смывая мелкие грешки –

давай и мы с тобой причалим,

где тишина в цветастой шали,

и опрокинутая чашка

уже пустила корешки.

Деревяшка

Дроссельмайер вовсе не был пьяницей –

Нос краснел от холода на улице.

Приходил к нам вечером по пятницам,

Кланялся – вернее, чуть сутулился.

За столом за чаем и оладьями

балагурил, был такая умничка:

всё твердил – конечно, жизнь наладится!

И под Рождество принёс Щелкунчика.

Усадил его как гостя важного

на высоком стуле дочки Машеньки,

по головке ласково поглаживал,

словно он и был теперь наш младшенький.

Небылиц о нём понарассказывал –

как бы ненароком не обидели –

что-то потаённое их связывало...

Больше Дроссельмайера не видели.

Новый год – петарды, тосты, сутолока,

рыба, пироги, салатов крошево…

Деревяшка, крашеная куколка,

превратилась в мальчика пригожего!

Может, это в сказке так написано –

мы забылись, заигрались начисто,

и не отличить теперь от истины

то, что только сказкам предназначено?

Может – суета, посуда кучками,

жаркий дух плиты, салюта марево…

Хорошо бы, каждому Щелкунчику

В жизни повезло на Дроссельмайера.

Рассказать тебе скрипку

Рассказать тебе скрипку? А камень, застывший на круче?

Расскажу тебе небо, когда повернётся лицом –

А пока не проснулось, уткнулось в пуховые тучи,

На лучей позывные откликнулось сонным скворцом.

Рассказать тебе поле? Оно не похоже на скрипку:

Убегает к подножию, вовсе отбилось от рук.

Если ветер нагонит – уложит в огромную зыбку,

Строгой нянькой назначит сварливую речку Урух.

Что рассказывать реку? О ней говорят перекаты,

Шепчут горы, сходясь или скал разрывая кольцо.

Рассказать тебе сердце? Но скрипка замолкла некстати.

Птица села на камень и греет его, как яйцо.

Роман с лесом

Тревожные крики сороки

Как скрипы сухих половиц…

Пока ещё теплятся строки

Лесных обветшалых страниц,

Пока отражаются тускло

Лучи в переплетах стволов

И ландышей красные бусы

Рассыпаны в травнике слов –

Читай этот том без обложки,

Забытый, забитый трухой:

Там поздней малины немножко,

Осенней печали – с лихвой.

Пока еще ночи не долги

И не холодны, не спеши

Втыкать ледяные иголки

В соломенных кукол души.

Пока не отчалили птицы,

К спасительной вахте готов

Рассвет – бледнолицый убийца

Приблудных непрошеных снов.

И в сумрачной чаще романа

Внезапно послышится трель –

Там лес достает из кармана

Ручную речную свирель.

Фриволите

Легко снуют два бойких челночка,
Переплетая шёлковые нити,
Как будто флёр желаний и наитий
Колеблет невесомая рука.
Восточных мудрецов письму сродни
Изысканный узор замысловатый:
Когда основ касаешься едва ты,
Как кружево, свиваются они....

Роскошная избыточность письма:
Почти неразличимый шёпот в ушко,
Птиц воркованье, клёкот погремушки,
Ночной сорочки нежная тесьма –
Всё гонит сон и навевает сон:
И шоколад с отчаянной перчинкой,
И хрупкий дамский ножик перочинный
В изысканной оправе костяной...
И сладкое, и острое, и те
Слова, которых нет – но в них играя,
Ты словно босиком идёшь по краю
Безбрежного как мир фриволите.

Послезавтра

А послезавтра снова август –

Бега, рулетка, карамболь.

И всё мне кажется – не справлюсь

С мольбой, с судьбой, сама с собой.

Шальных ветров седые космы,

Канон назойливый: «Тщета!»

Но мне на ушко шепчет космос,

Что горизонт не есть черта...

И ни черта не понимая,

«Да» отвечаю я кивком –

Не потому, что я немая,

А потому, что в горле ком.