Редакционный портфель, Выпуск № 33. Юрий Белюк

Герой сегодняшнего, тридцать третьего выпуска «Редакционного портфеля» – наш гость из Питера талантливый поэт Юрий Белюк.

Его представляет автор и ведущий рубрики Игорь Исаев :

Юрий Белюк родился в 1953 году в Ленинграде. Окончил «Военмех» – Ленинградский ордена Красного Знамени Механический институт (ныне – Балтийский государственный технический университет имени Д.Ф. Устинова). Второе высшее образование получил в Ленинградском высшем художественно-промышленном училище имени В. И. Мухиной (в 1994 году преобразовано в Санкт-Петербургскую государственную художественно-промышленную академию имени А. Л. Штиглица). В течении тридцати пяти лет преподавал.

На мой традиционный вопрос об своём отношении к поэзии и о своём месте в ней Юрий отвечает так (здесь и далее в подборке мы сохраняем авторский синтаксис поэта):

« Что Поэзия для человека, который вне оной существует по необходимости и желал бы круглосуточно убаюкиваться этим прибоем?

Наверное, глупо говорить о чем-либо изнутри —получится предвзято, отрывочно или эмоционально. Ощущение соприкасаний — более чем потребность, и, если на неё опираться (а на что же ещё), то Поэзия это что-то, что по эту сторону добра и зла, ибо плотная ткань поэтического слова выталкивает вверх то, что есть душа — в сторону осознаний, усложнений, прозреваний… и проч. и проч. и проч…

«Нет разницы меж смертью и любовью, / поскольку обе нас выталкивают вверх.» Юрий Со.

Безостановочно, денно и нощно, подгоняются новые неожиданности речи, добавляются (по необходимостям) ювелирные, универсальные, прецизионные инструменты языка, слова, рифмы, метафоры, образа, синонима, ритма. И из нее — речи — ночами бессонными разбегаются мыши банальности и слова, ограненные нужными падежами, являют вдруг иные сущности. Это как если в руке кисть каллиграфа — неизбежен лист рисовой бумаги, музыка линии, восторг причастности. Если в руке валик — идешь к стене или забору — другой процесс, другой масштаб. Не менее значим – затратен более — Бэнкси, Буонаротти.

Потребность формулировать — она не обсуждается – данность (слово, музыка, живопись, архитектура, интерьер, майолика, скульптура, мозаика, литье, витраж…). Ваяешь свое или заимствуешь, опешив от неожиданности и точности явленного —единственно (иногда в моменте) верного ориентира в хаотичности (само собой кажущейся) данного в ощущение, в осознание.

В силу явленного автором сумбура — резюмирую — что же за штука такая Поэзия с учетом частной камерной субъективной потребности изыскивать и наборматывать — образ сего процесса (для меня) – фонарь . Не тот что «улица… аптека», но недалеко — фонарь и стоящий рядом наблюдатель, сиречь пиит. И стоят они, не отвлекаясь, не пытаясь развеять сумраки, влиять на что-либо. Наблюдают течения событий, смену сумм – разностей, дожди, листву, снега, ветер «на всём белом свете». Листва долетает редко, ибо «Фонарь» этот на углу Садовой и Гороховой (если лицом к Сенной, то слева, на нечетной стороне Гороховой), сады ближайшие через квартал, да и виртуален фонарь, такового и нет — образ устойчивый, собеседник давний.

Так вот, мимо столь всего, что потребность расставить, разнести, соединить, записать неизбежна.

Постоишь… сходишь на Васильевский — «умирать», «сменит одна заря другую», зайдешь во двор:

«от солнца двор поставлен на попа/ пунктиром окна убегают к свету, /я здесь стою, хотя меня тут нету» — снова Юрий Со.

Дворы/колодцы(!) Питера, напитанные светом, сумерками — звуки города исчезают, но угадываются, времена замирают — шаги иногда, скрипы, шорохи — и обратно к «Фонарю» — что в моё отсутствие?

Как- то так — если без афоризмов —без ссылок на метров и мудрецов, опираясь на сумбуры, автору присущие…»

Юрий Белюк в своей лирической поэзии – философ, мыслитель, хранитель питерских поэтических традиций, во всяком случае такие выводы приходят на ум при ознакомлении с его творчеством. Впрочем, читателю стоит самому перейти к процессу ознакомления.

Читайте и оставляйте комментарии, они очень важны для автора.

Юрий Белюк, Санкт-Петербург

… да там его никто и не гоняет

«В деревне Бог живет не по углам»

Иосиф Бродский

«В деревне Бог», — а где ещё Он есть?!

Полуденной когда предашься лени —

Он рядом может, запросто, присесть

и не отбросит — хочет если — тени.

Дверь отворяет — ждут, или не ждут,

бормочет что-то, петли скрипнут если

и пыль взметает, если не метут,

и ставни затворяет, вечер если…

Ещё Он в роще шелестит листвой

и время, умилившись, замедляет,

в углы (во все) заходит на постой —

… да там его никто и не гоняет.

Белый дым

… только дальняя дорога, полустанки, стук колёс,

да девчонка/недотрога, чью ты карточку увёз.

Только ветер стылый в поле, дождь косой, и шут бы с ним,

кабы ехали на волю — сколь мы ей годков простим?

Сколь годков ещё ночами станет сердце стыть в груди?

Сколь прописано: «начальник?! — тех этапов в том пути?», —

сколь ещё собьётся стадом серых, белых облаков?

Сколь чего по жизни надо? — не раздашь таких долгов...

Затянись, браток — на волю улетает белый дым —

мы подранками по полю не угонимся за ним.

Не угонимся, не сыщем — нам бы зиму пролистать —

не одна нам, братка, тыща дней о будущем мечтать —

как судьба их все разыщет — разве ведомы пути? —

что душа под утро сыщет — с тем и в сумерки идти.

Так пускай не спится/спится, как вчера/позавчера,

да не тыща эта снится… в половинку… в полтора...

Закрытый сад

Ты снилась мне — как тихая река

текла вода, не наполняя кружку —

мою — хотя она не велика —

твою — она бездонна… На просушку

закрытый сад я вижу сквозь окно,

фонарь ещё, невзрачную аллейку —

как прорастёт не всякое зерно —

так, лет тому, в саду, найдя скамейку,

посеяли, что всходов не дало —

но, думается мне — создало почву,

чтоб в сумраке грядущем то крыло

аллеи вспоминать, скамейку, то что,

не добавляя связность в прочерк дней —

ядро являет, сущность, сердцевину

той позы неподсказанной твоей

и грации, которой половину

и я являл… Теперь, когда пропал

задор былой и скоро выгнет спину

косматый зверь, которого оскал

засвечен волшебством дагерротипа —

я признаю: себе я тоже лгал —

и этих фото — моментальных типа —

потом уже и не перебирал...

И вот — кто изначально не был прав,

предугадать всех следствий не умея —

глядит в окно, где силуэты глав

и ниже очертанья мавзолея…

… тот давний снег, что скрыл сиянье глаз,

ещё летит, соединяя нас

сейчас и здесь, где ты, почти, виденье —

неполное — подобно отраженью

простых зеркал, повёрнутых в друг друга —

стекло бликует, хлопает фрамуга...

ещё февраль …

…и ты развенчан?!, — Нет!.. Конечно нет! —

А может, да — такое тоже было…

Я помню — возвышался табурет,

скрипела дверь — она не приходила.

Ещё февраль — его туманный след —

Она февраль — не помнишь ли? — любила?, —

…Я?.. Зябко было, помню… И жакет…

И пуговицу, помню, теребила.

Она хранила что-нибудь, скажи,

что память держит, что прочней заколок?, —

Стишка два-три — слова и ты спиши —

и память ли?.. и срок ли?.. — просто долог.

…И ты ответь — тебя ведь тоже нет —

а вечер — он укутывает плечи —

вот и детали стали силуэт —

он перламутров вновь и опрометчив…

Так вот скажи — среди других потерь

душе ты место отведёшь какое?

Она меж берегов каких теперь?, —

Таких где двое нас… Прости! — по двое, —

И что сейчас?, — Сейчас мы спим и сон

нас укрывает, как траву листвою,

и хорошо, что каждый о своём, —

А время?!, — Время осень — золотое…

Сумерки

… Как хочется (ну как-нибудь) забиться

в тепло, в уют — туда, где есть очаг…

Нахохлились в углу оконца птицы —

молчат…

Повешенная летом прошлым лампа,

скрипит, качаясь —

пыли бахрома...

На сумерки, с опаской опираясь,

заходит тьма…

Не шевелись… Желанье шевелиться

с лихвой заменит округленье глаз.

Спугнёшь его — оно не повторится —

оно сейчас…

Здесь сумерки… Закатного светила

последний отблеск лужей отражён…

Она — то, первое, что тут застыло —

не моветон…

На глади стен разводы, тени, лица —

поверх стекло —

ему ещё не довелось разбиться —

везло…

Не много слов, не много в них тумана —

когда февраль...

День съёжился — как лак и амальгама

как календарь…



Сугробы

Подзамело… К наличникам — давно так не мело.

Тропа бела привычная — на нет её свело.

Чадит в углу лампадочка и свечки светлячок —

в порядке беспорядочек — за печкою сверчок.

Полешки непросохшие и тени по стене —

короткие и дошлые — передо мной, по мне.

Узоры паутинные, морозные в окне —

часы стоят старинные — по лету шли… Весне.

Светает. Спать не хочется — душевный кавардак —

всё вдохновенье с творчеством не встретится никак.

И место нелюдимое — избушки колдовство —

тетрадь — ладья любимая — второе естество.

Считай, от лета красного мы с нею на мели —

не боле стало ясного — когда концы свели.

Бог с теми, что окончены — безбрежна дали даль —

там радости бутончики, цветочками печаль.

Аукнешься — окликнется — блуждает огонек —

освоишься, обвыкнешься — и манит, и далек.

Опять (и вспять) дороженька — шагай до не хочу —

нет правды (вправду) в ноженьках! Лучиною свечу.

Горит, течёт — не кончится янтарная смола —

к весне сугробы сморщатся — наклюнутся слова.

Облом

… такие вот детали: снова снег,

рубашкой вверх, раскинутые карты,

невинные в случайности азарты

и неизменный чёрный человек.

Ещё клавир, притихший навсегда,

скрип половиц — настройщик безучастный.

Из рондо труб текущая вода,

капелью крана звук завершает ясный.

… весны здесь нет — палит дрова февраль —

тебя уносит жёлтая машина —

…весны здесь нет — левиафан камина

и зеркала, и амальгамы даль.

……………………………………..

… желанием одетая одним —

с ногами в кресле, с кроками романа —

ты безупречна в ней, без колебаний с ним

вошедшая — уверенно… но рано.

Апельсин

Ты помнишь где живу? — все та же дверь —

звонков вот меньше, меньше и соседей —

двор — проходной — не проходной теперь,

не спутаешь (тупик) когда приедешь.

Когда приедешь — лучше невзначай —

зайди из переулка, как бывало —

есть бутерброды, закипает чай,

и скотч всё там — откуда доставала

свои конспекты, тощие они —

и не припомню, чтобы открывала —

да и когда?! — какие были дни!

какую ночь дверь эта прикрывала!

Я находил в глазах твоих себя —

хоть не искал — тебе же было мало

согласных всех, всех гласных, словаря,

всех слез твоих, в которых ты молчала.

Закрыт сентябрь — что переросли

хранится в фотографиях и парках,

куда, не заблудившись, забрели,

не избегая тех тропинок марких,

где октябрю уже бродить во всю,

где не жалеет гулких луж ноябрь.

Я осень эту помещаю всю

под коркою, которой стал… Декабрь

не оставляет времени на сплин —

внутри тепло. Снаружи снег и вечер.

Я марокканский чищу апельсин

и вспоминаю, как не гасли свечи.

Рыжеволосая

Уток полсотни — слетелись на озеро —

осень — уже зачастили дожди —

лето матросило — осень пробросила —

кто-то ж сумел не сказать: «…подожди», —

кто-то сумел — парк притих — подморозило —

травы белеют, листву подожгли —

дыма так много, что рыжеволосая

ты седовласа — мы медленно шли —

время поместно, отвесно поверено —

поздно ли, рано коснёмся земли —

кто-то отечески — непреднамеренно,

шёпотом, мягко: «…на ноль не дели…»

Как же с попутными, ежеминутными? —

с верой, ведущей к земле корабли? —

Вере достанется самое путное —

парус — к примеру — алея вдали —

листья палитрой над озером кружатся,

веток ресницы длинней, чем твои —

капли, что слиться должны бы и в лужицы —

не долетают — лови/не лови.

Тогда

…ты прошептала: «скоро осень!, —

я, — просто лето позади, —

ты, — знаешь — нас никто не спросит!, —

я, — важно только что в груди».

Такой вот шанс случился — случай —

что месяц выпал нужный — май —

тот пятый и, наверно, лучший —

он по садовой шёл — трамвай —

ты не вошла в него — влетела! —

и дождик тёплый моросил —

и платье продолжало тело —

незагорелое (прости).

Там волосы мокры и руки —

и влажен скомканный билет —

за три копейки(!) — для разлуки

ц е н ы т а к о й у Б о г а н е т!!!

Трамвай вкатил на мост горбатый

на Петроградской стороне —

там аты — баты шли солдаты,

свой город сдавшие весне.

Там солнце мирное светило

и лето обещало зной…

и, где не ты, тогда хватило

меня не быть — чтоб быть с тобой.

Ты так одета

И звёзды (как-нибудь) сойдутся —

и ладони

тебя припомнят — и сомкнутся

у лба на склоне.

И снизойдёт на мостовую,

тот самый, вечер —

Сирень, дурман. И, как вслепую,

к тебе на встречу

иду, иду — и ты одна

среди фигурок —

и воздух тот пьяней вина —

тушу окурок.

Я подхожу — со мной волна

надёжных шуток —

ты целиком (почти) видна

сквозь промежуток,

случайно найденный лучом

в подмышках где-то —

я (совершенно) ни причем —

ты так одета!!

Кругом черёмуха, сирень

вершат цветенье —

ты не отбрасываешь тень

как наважденье.

И я дурею и плету,

наверно, ересь —

ты принимаешь на лету...

И я надеюсь.

Потом гудок, второй, вокзал —

тебя не стало.

Я что-то дерзкое сказал...

И полегчало.

Гостья

Вошла… Чего она хотела? —

я прикасался — каменела...

Тиха как тень, бела, как кость —

она вошла — и я здесь гость.

Стройна — сидит и не уходит —

мышь замерлА, не скрипнет стул —

мой взор застыл на ней —

отходит мой день,

так — будто кто плеснул

воды сухой на вечер жаркий.

Ночь запускает время вспять.

Взгляд сумерки скрывают маркий —

желал ли я её желать? —

" Потом", я полагал, настанет —

" потом" мудрее нас потом —

плеча её, её не станет —

вернее, растворится ком,

что придавил слова в гортани —

ни одного из них не жаль —

но этих глаз загадка манит,

пока их не спалил февраль.

Звёзды

Трамваем (по-нашему) «трамом»

пустырь миновав, каланчу.

Я с папой, за ручку и мамой

к «нелетнему» саду качу.

Мы ботами листья пинаем,

у папы фуражка, шинель.

Мы долго по саду гуляем —

и первую слушаем прель.

Закат и широкое поле,

и Троицкий мост, фонари.

Трамваи засветятся вскоре

гирляндой огней изнутри.

Проспект воссияет. Витрины.

Там рыба живая живет —

направо одной половиной,

налево другою плывёт.

И папа жалеет — живая.

Я грею ладошкой стекло.

И мама, как папа — я знаю,

нам с папою с мамой везло.

Она из буфета достанет

муки (в одни руки кило)

Духовка бока подрумянит —

от газа в духовке светло.

Давно демонтирован счетчик —

мы платим по «твердой цене» —

колёсико там и доводчик —

они и достанутся мне.

В дровах дровяные сараи

(у нас паровое давно).

В сараях фашистов гоняем —

взаправду, почти как в кино.

Звезда от погона, ушанка

и звезды над крышей в окне.

Трельяж у кровати изнанкой —

я падал с кровати во сне...

И звёзды над крышею те же,

и та что с погона при мне.

Вот, разве что падаю реже

и «набело» снова «вчерне».

Бывает

…бывает любви не бывает:

с тобою бывало, со мной.

…бывает и тушь подтекает —

и летом так, будто зимой.

Листы облетают — бывает

и письма — своей чередой.

В овалах зеркал возникает

печали узор типовой.

А то вот надежда встречает

надежду из жизни иной

и скинуть пальто забывает

и жмётся к печурке спиной.

Невольными слезы бывают

и вольными, если с мольбой,

и плечи: то вниз/то взлетают —

какой ни укрой ерундой.

Ладони к вискам прижимает —

чтоб с пульсом остаться вискам...

И жар (с головой) накрывает —

так, будто бы печка ты сам.

Способ

устойчивый свет в глубине переулка,

настойчивый ветер, каналом прогулка

и сумерки — впору границы стереть —

в полнеба фасады — тут можно прозреть,

созреть, прорасти — здесь своим не мешают,

с атлантами оси вращений сближают

и лодочка время, и лодочник вхож,

и город мостов ежечасно похож

на дервиша, что безупречно кружится —

неявные явным обязаны лица —

дворами, проулками — стен акварель

и ветви нагие — наверно апрель.

И ложно стареть — важно снова начаться,

с каналом своим силуэтом сравняться...

Проспекты витрин раздают серебро,

моста/дельтаплана взлетает перо,

парит, принимая рассвет золотой —

петровский ещё, ленинградский… собой

здесь неба фонема венчает соборы,

залив умножает её на просторы

и ночь (в полчаса) успевает сложить

фасадов громады со способом жить.

На хате

…те сумерки, тот дождь, что кстати,

и лампа — та, что не нужна.

Ночь белая — и ты в квадрате —

квартала, города, окна —

и двор рассветом обозначен,

и та, что глуше всех стена —

свидетелем — и первый смачен

звук поцелуя — даль полна

росы предутренней… Одежда

твоя почти отделена —

что начинается надеждой,

полно, прохлады ночь полна —

там хлопоты гудков портовых

и отрезвления вина —

тут дрожь ресниц, прикрыть готовых

ту грань, что не проведена…

Опора

Долгий завершился день,

стало небо звёзд полно.

Сонмом сонных деревень

шито дола полотно.

По-над речкою туман —

в дали ближние залег.

Выпь болотная? Варган?

Не лешню ли кто повлек?

Что исконно — то по мне.

Косогор скакнул во тьму.

Косолапое — во сне —

соскользнуло по нему.

Холодна, седа скамья —

росы зябки — не присесть.

Дна касается камья.

… у всего опора есть.

Медведица

Темнеет — то яблоко скатится,

то лошадь всхрапнёт на лугу.

В горохах, чернильное платьице

в заснувшем саду стерегу.

Вселенная светится, делится

собою — одна на двоих.

И звезды — как в яблоках деревце —

с горохами путаю их.

Набрал бы — да что-то не верится,

что долго в руке удержу.

Большая пасется медведица —

по малой её нахожу.

С коленок горошины катятся —

подставить ладони успеть —

горохи в ладони разгладятся —

чудн о до рассвета терпеть.

Затея, наверно, неверная —

судьбою судьбу разбужу…

Вторая пригрелась… И первая.

С Медведицей их подружу.

Воскресенье

А воскресенье день мужской

и баня с очередью, с папой —

два отделения с парной —

а женское — и без, и с мамой.

Пор отворенных полный мир

проулками до тира чапал.

Слетала мушка под визир.

Со шляпы (папы) дождик капал.

Нуаром лента на тулье —

на фотке тоже, как с экрана.

Выписывала про жюльен

рецепты по журналам мама.

Мы проходными шли и шли,

и на проспекты натыкались —

румяных окон снегири

по гнёздам штукатурным жались.

Корой шершавились стволы

и осень с кронами прощалась —

и, сколь не набери смолы,

в янтарь она не превращалась.

Глазища луж, как два твои

…и неба треба отправлялась.

Дворы чужие и свои —

что, кроме века, поменялось?

Приход

Вот эта улочка — тут и живём —

домик напротив, что полон зверьём.

К ужину вместе. С собою обед.

К полудню в день выбирается дед.

Сеть починяет, вершу — домосед.

Мимо не ходим — ругается… Плед

за одеяло, сюртук и пальто.

С дедом, из наших, не спорит никто.

… только царица/старушка — Он ей,

вот уже скоро бесчисленно дней,

чинит корыта и горницы свод,

таз придвигает, туда где течёт.

Что ей захочется — может — хотеть

ей надоело — всего не успеть.

Что и успеется — к вечеру ком,

или клубком — вот и путай потом.

Завесь в оконце, за завесью кот —

все мы, царицу включая, приход.

Днём отдыхает. Стемнеет — к мышам —

сколь ни наловит — все ей — пополам.

Берега пол, полречушки в окне.

Облако целое. Будто на дне

дом наш — над ним небосвод/водоем.

Кот и царица, частенько, вдвоем,

взор устремляя на водную гладь,

дольше друг друга умеют молчать.

Частию большей о том и о сём.

То что о сём — большей частию дом.

Так и живем — ужин, тень на обед.

К деду заходит всех раньше рассвет.

Пусть даже пасмурный, всё по местам,

мигом расставит. Где с дедом. Где сам.

Полустанки

На оконце ставенка — переулок.

Если пульс останется — станет гулок —

то листвой сплетаемся, то корнями —

цепенеем, маемся временами.

Я билетик розовый/явь цветную

янтарями, розами разрисую —

ни соринки, пятнышка — блик оконца —

выси, дали дальние — море солнца.

Белый цвет березовый, свежесть хлеба.

Божьей гжели кружевом полунебо.

С тем под тем расстанемся — что ж такого —

два кутенка раненых — лишь подкова

над дверьми/воротами: «счастье(?) — где ты?! —

башмаками/ботами — нет ответа.

Из гнезда срываемся, ветром гнёмся —

гнёмся/не ломаемся — не вернёмся.

Что, цветочки/ягодки? — опадаем?!

Полустанки — станции покидаем.

Вдвоём

ох корить умеет густо! —

будто истина в вине!

заглянул бы рыцарь грустный

на прославленном коне —

разогнал бы те печали,

уколол бы тя копьем —

чтобы черти побежали —

укокошен вечер днём.

Столько граней у стакана —

и любая краше дна —

вот сижу, вокруг нирвана —

поутру она хана.

Ни тропинки, ни дорожки —

влажной хмари целина —

были же ш кудрями рожки! —

вот же ш, Боже мой! — нужна

те вторая половина? —

коротал бы бобылём —

выгнул котик (мяу) спину —

млечен путь, дружок — вдвоём

посидим — луну такую

так и хочется достать —

ну-тка я её срисую(!) —

не поверит …рассказать.

Доверие

Вчерашний снег припомнится

и дней коротких бег —

ты оказалась скромницей

за занавеской век.

Они полуприкрытые —

долина глаз чиста —

такие вот открытия,

когда из никогда.

Когда затихли ходики

и гирька пол скребет —

на оттоманке — плотике

бессонница плывет.

Она, почти как истина —

печали не несет —

чего судьба отчислила —

другою обернет.

Приврёт про расстояния

и стрелками приврёт —

отчаянья, признания

слова перевернет.

И звук шагов изменится

отсюда и сюда —

и «навсегда» — заменится

на: «вот тогда, когда».

И боком выйдет длинное

привычное житье —

потянешься за глиною:

«О Боже! Нет ее» —

а есть скелетик проволочный,

вихрастая башка,

пугливый зайчик солнечный,

да силуэт божка.

И новые поверия

на старые семь бед,

и полнота доверия

тому чего уж нет.

Набросок

И воссияет, и зайдет.

Закат прекрасен.

Вовеки с век не опадет

и прост, и ясен.

Воззрений догорят угли —

греть перестанут.

И те, что охранить могли —

всех раньше канут.

И улица в себе найдет

других. Похожих.

Тень проходными пропорскнёт

и проблеск тоже.

Они покажутся впотьмах,

опорой света —

как наклонившийся монах,

как страх ответа.

И этот страх, как ни крути,

под сердцем бьется.

Что оказалось позади

комком сожмется.

Оно едино и туман

равнины плоской —

свершившийся самообман

судьбы наброска.

Словами

Хрустальный зов колоколов —

над старицею, над рекою.

И мне уже не надо слов,

чтобы с тобою, как с собою.

Так, чтобы не издалека —

а сгоряча, по самой сути,

как эта СУхона — река —

чьи воды не приемлют мути.

Чьи берега не берега,

а влага и туман низинный,

и изумрудами луга —

агатом русел середины.

И рыбий тайный полумрак,

стеблей с тенями пантомима.

И пауз абсолют и знак —

в преддверье звука/анонима.

И таковой возник — иссяк —

других в ряду, других помимо.

И слово — фора, или так? —

конечно, встречное и мнимо.

Прибавь сюда неловкость фраз,

неловкость глаз, надежды гавань —

и ветви, полные сейчас

плодами, будущими яблонь.

В окно они войдут и дверь,

став изобильем ваз зелёных —

туда, где абажура тень,

безмолвствует средь комнат тёмных —

где столь случилось — сколь ушло

и зарождались звуки сами.

Где мы на Вы — и всё стекло,

что разбивается словами.

Октябрь

…Ещё бы дождь — и под навес зайти.

Притихнуть — меньше есть число, чем двое.

Отметить — эти капельки в пути

и догоняют, вертикали строя.

Ампир непоздний, дом и мезонин,

где призраки поместно обитают —

грусть, неуместная за дряхлостью причин,

но светлая, тускнеет, тут бывая.

Вот гвоздь без шляпы — он и выпадал,

в углу неясыть — чучелком воскресла —

окна провал и памяти провал,

в тепло камина, тень пустого кресла.

Глаза со стен — в глаза глядят глаза,

на фото тёмных, третью верхней, лица.

Дагерротип винтажный. Бирюза

по серому на желтое струится...

Сквозняк наметит занавески край —

звук не родится — так летают совы —

там, где-то, в вечных половодьях май,

а тут октябрь… К зиме, (ко всей), готовый…

навсегда

…насколь свезло, не ведаю —

сколь счастлив — не таю —

заветную проведаю

и увезу свою —

под почками, что лопнули,

под прядками берёз,

ту что открылась — поздно ли?

(не рано ли?) всерьез…

Что не была на привязи —

а норовит попасть —

оставь её, не вывези —

ей без меня пропасть.

Молчим — она единственна —

чего уж тут — одна!

Чтобы связать таинственно

души разлад дана.

Не вздохами да охами —

студёностью воды —

что протекла рассохами,

за омуты-пруды —

глаза, как те — глубокие —

а вроде молода.

И очи к ночи строгие —

отступишься — беда.

Прозреть сумеем к осени? —

зачем и жить тогда?

Как ловко нас подбросили —

как пташек — навсегда…

Пора

Сияние витрин ночных. Кули. Подарки.

Дымы над трубами — один над кочегаркой.

Она недавно во дворе — и что важнее,

когда цвет шлака на заре её алее?

Снежком туда попасть легко и без замаха,

и палкой можно глубоко — почти без страха.

Идём за ручку — ничего — я верю маме —

всегда пускает одного, когда с кулями.

Когда с кулями, это знак — что гости, встречи.

И лимонад «Дюшес» — одна бутылка в вечер,

а, то, что их купили пять, я (тайно) знаю —

сюрпризом будут — надо ждать. Я подыграю:

и тёте Маше — ей винцо, и Мите — водка —

из-под стола моё лицом и посерёдке...

И Маша лимонад нальет, погладит: «Детка!!..»

Бутылки мы с отцом сдаем. Помногу. Редко.

Рубля на два и, даже, три… Идем в колбасный —

там ливер — он с жирком внутри, круг крымской красный.

Где дядя Митя — там гармонь (он громкий!.. Конник!)

С продуктами обозы, конь — есть кадры хроник.

«Златые горы» чисто пел — про взоры, реки.

Он и за здравие умел: «чтобы вовеки!..»

А жил на Охте — там буксир — туда трамваем.

На похороны, после зим, не успеваем.

Война закончилась давно — тому лет десять,

но про нее идёт кино и наши месят,

с коричневой, родную кровь, что льётся ало —

мы побеждаем вновь и вновь, чтоб перестала.

Мы наши! — то кино внутри двора родного —

вот шапка — две звезды — смотри!, одна на новой...

Домой пора, зовёт, труба… Мы не играем —

дворы мы признаём (пора) передним краем.

В раю

Туман укрыл ночные города,

переведя все истины в печали —

сквозь пальцы время, ровно как вода,

не иссякая, всё течёт в канале.

В палитре новой, из одних белил,

увяз мазок, с ним кисть, рука, художник —

отсутствием манящие перил,

все лестницы есть ритм ступеней ложных.

Летит листва… В полуночной пивной

одни давно уже завсегдатаи —

одну, вторую, снова по одной —

последние в депо ушли трамваи.

…сижу и пью — я — гордый человек —

мой караул бредёт с его же смены.

Тоскуй со мною, милый имярек —

размах души — он рай — в границах пены.

Пара

Бульвар к заливу выводил,

где волн белел передник.

Я первых слез не выносил

и (более) последних.

И вот последние текут —

дорожки намокают.

Они в себе себя найдут —

у влаги власть большая.

И кажется, что от балды,

своих прибавишь пару —

и передвинутся следы

к твоим по тротуару.

Но не бывало пары там —

ни первой, ни последней,

где Он не все устроил сам —

и не прилёг в передней.

Новый издатель

Город плывёт из залива на запад.

Хочет светило закатное сцапать.

Хочет попробовать пены солёной.

Возраст преклонный, возраст преклонный.

Хочет прогнать эту низкую слякоть.

Хочет тепла, чтоб дождями не плакать.

Тычется шпилями в серое место.

Ищет невесту, ищет невесту.

Сблизил, размыл в темноте очертанья.

Поднял мосты, заслонил ими зданья.

В дельте залёг, затаился в печали.

Чтоб не мешали, чтоб не мешали.

Кони и всадники вздыбились, встали.

Небо из стали, сами из стали.

Каждый железною формой стреножен.

После низложен, после низложен.

Вниз по заливу болотная мякоть.

Есть, где закаты бордовые прятать.

Тенью плывёт нелюдим, насторожен.

Город стреножен, город стреножен.

Может безумец сих мест основатель? —

Новой Венеции новый издатель.

Конь над гранитом и в сторону грива.

В общем красиво, в общем красиво.

Сталин

Валерка не был беспризорным —

но мать сидела, батя пил.

И оттого двор рефлекторно

его за скобки выносил.

Непредсказуемым был, что ли? —

а предсказуем разве мир? —

не часто появлялся в школе,

ершистый, жилистый кумир.

Уроков не учил — в трамвае

поскольку нечем — не платил.

Заночевать умел в подвале,

когда отца не доносил.

Страна трудилась — семилетка

в пять лет! — и быт в себя вошёл:

тетради (две копейки!) в клетку,

дрова в сараях — хорошо! —

но страшновато, что Гагарин

без нас Венеру покорит.

На лобовом товарищ Сталин —

в салон автобусный глядит.

Неон витрин почти заздравен,

очередей хвост поредел —

Валерка полагал, что Сталин

за матерью бы доглядел.

Взгляд

Остыло лето. Травы вразнобой.

Стишка два/три от лета и осталось.

Туман речной — вчера ещё хмельной —

сменил оттенок — все и поменялось.

Качнулись ветви и погоды вспять.

Полутона оставили палитры.

И на начало, если отмотать —

недостоверными признаешь титры.

Последних чисел полон календарь,

в карманах пусто — признак перспективы.

Природа раскрывает свой словарь

на букву «эс» — случалось, стало, сливы.

И летняя не та уже глазурь —

покойнее дыхание залива —

так шла ему небесная лазурь

и томные небрежные мотивы.

Спешишь себя/и не спешишь назвать,

объединяя силуэтом тени —

а стынут плечи — станешь укрывать —

и не достанет пледа на колени.

Взор муху провожает в потолок

и сиротеет вместе с ходом мысли —

неспешной — ибо ей не срок —

срок яблокам, что налились, провисли.

И лодка та, в которой плыть и плыть —

венчает отмель, на глазах ветшает.

И дно — дыра, которую чинить

единственный тот взгляд не позволяет.

Смелость

ты говоришь — всё в городе не так, —

но он зачем-то, всё же, существует,

и я в фонтан бросаю свой пятак —

вернусь, когда в деревне затоскую —

в деревне лето, тишь да благодать

и травостой такой, что в пору где-то

ветрам травы гордыню приобнять

и опустить на грешную планету —

дождя не будет — бесполезно ждать —

лазурь на небе кадмием бликует —

о связи с небом можно не мечтать —

оно вовсю ласкает твердь земную.

Сияют сосны, испуская свет,

пригорок замыкает перспективу —

иду туда и буду рвать букет,

в саду незрелую сорву (зачем-то) сливу.

Она на блюдце — не летит оса,

я поспешил и сам об этом знаю —

я рвал её и мне твои глаза

напомнили и яблоко из рая,

и сарафан, в котором ты плыла —

он не был смел — свободен как туника

и яблоня отчаянно цвела,

и запах источала земляника.

Прошло всё это — знали что пройдёт —

и помню только то, что было белым,

года идут — то время отстаёт —

и хорошо, что в нём я не был смелым.

Хранить

Снежинки, как морщинки

вокруг сиянья глаз.

Февраль на фотоснимке

не покидает нас.

Заснежена дорога,

а за окном тепло.

И домик, как берлога —

бело и глубоко.

И лапок отпечатки,

и серебрится снег.

В углу, как будто в прятки

играет человек.

Какой — то невесомый,

за столько лет родной.

За трещинкой знакомой,

за снежной пеленой.

Как много может фото

навек соединить.

Затёрто с оборота...

Отчётливо «хранить…»

Без запятых

…бессонница — я вспоминаю лето —

там дураки, дороги — первых хор —

жакетки клетка, ремесло поэта —

ночь — час еще не раздвигая штор.

Там волоски на загорелой коже,

волнение и пАволок в глазу —

захочешь, если, вспомнить можешь тоже —

к примеру блеск, что выдаёт слезу —

к примеру вздох, оброненный в объятья,

без запятых рождённые слова —

их смысл, означающий приятье

дна омута — и(!) …не расти трава.

С горохами ещё припомни платье —

прозрачное — в нём ты была права.

доселе

О сколько влаги, моря, слёз

… без повода — и то и дело

Я столько нежности принёс

и ты откликнуться умела.

О силуэт плеча!: «продли...», —

и я пытался — мы хмелели.

Так смело сумерки легли —

им отказать бы не посмели.

Где та неведомая грань? —

её нащупает пугливость.

Загадочны: истомы ткань

росы ожёг… И ночь клубилась

опять и снова. Глубина

прохладна — полумрак без даты.

Июнем кончилась весна.

И гиацинтами. Крылаты

ресниц касания, волос

и шорохи — все еле-еле,

на выдохе… И вдох привнёс

ту паузу, что жжёт доселе.

Ноябрь… Залив… Неровности песка…

Ноябрь… Залив… Неровности песка…

Волна лежит на длинных лапах дюны —

до снега день… И стылые лагуны

соединят безлюдье и тоска…

И то сказать — не лета раскардаш,

а вертикаль (почти сплошная) света

возникнет здесь, и главная примета

не изморози первой макияж,

не отголоски замершего смеха —

а время — наклонённое как веха —

следы перемещаются в мираж

и им названия уже не дашь —

и то канва для следствий без причины,

где женщины седее, чем мужчины,

и влага — что повисла между ними —

ушла в залив, прочтя зрачки сухими…

… Ковчег не здесь — здесь то, чем стало лето…

И, хошь не хошь, а думаешь про это,

пока зима (холодными руками)

играет в нас и не играет с нами…