Редакционный портфель № 34. Ида Лабен

Наш «Редакционный портфель» в выпуске № 34 знакомит своих постоянных читателей и гостей с новым очень интересным и глубоким автором — поэтом Идой Лабен.

Слово автору и ведущему рубрики Игорю Исаеву:

Ида Лабен родилась в Севастополе в семье инженеров-кораблестроителей. Гуманитарий по образованию, работала преподавателем в вузах, а ранее – в школе, переводила философскую и социологическую литературу с английского и французского языков. Стихи пишет с детства, публиковалась в альманахах и антологиях, на сайтах Поэзия.ру и Стихи.ру, Автор поэтической книги «Непрочное небо» (2026). Живёт в Ростове-на-Дону.

Позволю себе поделиться личным впечатлением от знакомства с поэзией Иды Лабен. Её лирика — разнообразная тонкая завораживающая — в то же время сдержана и мудра. Особое послевкусие у меня оставили её «севастопольские» стихи, эти трогательные поэтические обращения к родному городу, к морю, к былому.... 

Готовя выпуск к публикации, я, естественно, задал автору всегдашний вопрос о месте и значении поэзии в её судьбе. Вот что написала Ида Лабен в ответ:

«Как я вижу и чувствую, поэтическое слово в корне отлично не только от обыденной речи, но и от других категорий художественного слова. Для меня на первом плане – ритм, мелодическая основа стиха, которая начинает звучать во мне первой, а сама словесная ткань, образы и смыслы постепенно проявляются из этого туманного звука, питаясь им и облекая его, придавая ему прочность рационально-художественного выражения. Эта «завязанность» на мелодику, ритм стихотворения у меня очень сильна. Я ловлю какие-то звуковые колебания, как бы глуповато ни выглядела эта моя фраза. И даже занимаясь в настоящее время поэтическим переводом, не могу оторваться от включенности в мелодическую ткань переводимого стихотворения, стараясь в первую очередь переводить в русскую лингвистическую матрицу именно звучание, ритмические колебания, сбивки, паузы, — всё это живое дыхание стиха. Это главное.

Вероятно, это и есть для меня – Поэзия. Существование в тонком звуковом пространстве, состояние гармонии между улавливаемым и мучающим своей невыразимостью звучанием и способностью выразить его мелодически, дать ему «плоть» слов и образов, «пропеть» собственным голосом. К сожалению, в начале своей жизни я долго не могла сориентироваться в вопросе, стоит ли мне пытаться публиковать стихи: мне казалось, что на публичную поэтическую речь имеют право лишь величайшие, гениальные личности. Я выросла в семье инженеров, очень конкретно и технически мыслящих людей, и мне всегда хотелось заниматься каким-то простым и определённо нужным обществу делом – преподавать, учить, помогать, а не витать в звуковом пространстве с сомнительным в смысле нужности кому-то ещё результатом. И я надолго отказалась от мысли о публикации своих стихотворных опусов, хотя первые мои «взрослые» стихотворения принесли мне удовлетворение; я с удовольствием читала их всем, кто соглашался меня слушать. Но куда двигаться дальше – не знала: идеологически клишированная поэзия, востребованная во времена моей юности, была мне совершенно чужда, мои темы и смыслы были совершенно отчуждены от литературного мейнстрима, «женская лирика» как путь поэтического выражения тоже меня не привлекала. И столь популярное ныне «хюгге», поэтизация повседневности, тоже. Найти свой путь, свою интонацию, которая при этом вписалась бы в окружающий литературный контекст, я не смогла. И писала в стол долгие годы… Были и длинные паузы, периоды утраты поэтического дыхания, которое возвращалось под влиянием некоторых событий, эмоций. В такие моменты я с удивлением замечала, что после пауз начинала писать по-новому, в обновлённом ракурсе, с новой техникой. И только в 2018 году впервые рискнула опубликовать некоторые стихи и переводы на сайте «Стихи.ру».

Второй важнейший для меня компонент Поэзии – то, что она делает с самим пишущим. Выражение себя в ритме и слове – самый верный путь нащупать себя настоящего, перейти от смутных и часто иллюзорных представлений о своей идентичности в её внешних, психологических или чисто социальных параметрах к узнаванию подлинного себя, такого как есть:

Что я делаю здесь? Проходя по краю,
Оживляя слова, заплетая в рифмы,
Я пытаюсь сказать, что сама не знаю,
Плыть пытаюсь в туман, огибая рифы.
Парус хил, ветер слаб, капитан безумен,
Я по карте слежу — курс его рискован.
Он ведёт в никуда. В мороке и шуме
Зыбкий контур души еле прорисован.
Но сплетением слов — непослушной пряжей -
Пробежит по нему, длясь и обвивая,
Обведёт на плаву, верным курсом ляжет,
Обрисует меня нить стиха живая.
И синкопы тоски тихо лягут в строчку,
Паруса надо мной станут вдруг тугими,
Увлекая вперед… И, поставив точку,
Я увижу себя в зеркалах предзимья.

Вот мои два главных измерения Поэзии и того, что меня в неё вовлекает. А если говорить о литературных пристрастиях и вкусах, то люблю всякую поэзию, лишь бы она была талантливой, практически всеядна в этом смысле, но некоторые поэтические миры притягивают до болезненности: Бродский, Кушнер, Багрицкий, Блок, в юности Баратынский и Лермонтов, Эдгар По с его вневременной готикой, женственная искренность Сары Тисдейл, балладный строй О. Уайльда.

И последнее. В воспоминаниях о родном Севастополе, детстве и юности в нем, ощущении неразрывной связи с родной землей, морем, природой я нашла неиссякающий источник живого вдохновения. Большинство стихотворений в этой публикации почерпнуты из него.»

А теперь, друзья, самое время перейти к стихам !

Ида Лабен, Ростов на Дону

Изгибы бухт

Изгибы бухт – почти черты лица:
Что видел в детстве, помнишь без конца.
Привычным стал изысканный недуг –
Опять хочу увидеть акведук,
Услышать скрип колонки, плеск воды
В тени маслин серебряно-седых,
А дальше, обращая время вспять,
Овраг внизу увидеть и узнать
В полыни и репьях, а не стадион,
И дом, что неизменен с тех времен.
Чугунную ограду – кружева –
И лестницу, что всё ещё жива,
И тот чердак, с которого видны
Все крыши Корабельной стороны,
И кривенький расшатанный сарай, -
И память, перелившись через край,
Воспоминаниям утратит счет
И в море бесконечное впадёт.

Пилигрим

Мои мечты и чувства в сотый раз


Мой календарь еще не перелистан -
Сон мне не зря обещал,
Что возвращусь я на Графскую пристань,
Старый дощатый причал.
Портик сквозит колоннадой гранёной,
Бьётся о сваи вода.
По неизвестным вселенским законам
Дух мой приписан сюда
И возвратится тропой пилигримов
Тысячи, тысячи раз!
Млечный прожектор, бессменный Нахимов,
Город, где я родилась,
Площадь, а рядом шумит неустанно,
Горе смывая, прибой,
Листья резные теряя, платаны
Шепчутся между собой,
Тени фонарные движутся ломко,
И, пробираясь по ним,
Плечи ссутулив под ветхой котомкой,
Молча бредёт пилигрим.

Центральный холм. Зима

«Я вернусь, я еще непременно вернусь,
Пусть, хотя бы, и выпавшим снегом».

Игорь Царёв, «В гостях у Северянина»

«Кто не родился здесь, тот не поймет, чем же держит
Скудная эта земля, ограненная морем».
Светлана Галс


Уже черны на Городском холме
Штрихи деревьев – все идёт к зиме.
А сквозь штрихи белеет Третья школа
Пятном муки чистейшего помола.
Тотлебен — с поседевшей головой:
Нежданный снег упал на бронзу с неба.
А там, на горизонте, где синело,
Уже простилось море с синевой.
Твоя зима пройдёт без белизны,
Ну, разве ненароком снег сорвётся,
Как в эту ночь, а так сухим колодцем
Ты простоишь под ветром до весны.
По опустевшим улицам холма
Погонит он в тоске стручки и листья.
Лишь иногда окрасит их зима,
Случайно прикоснувшись белой кистью.
Когда внизу поднимет шторм волну
И захлестнёт безлюдье сонных пляжей,
И, криком разрезая тишину,
Взовьётся чаек бдительная стража,
Пустынный холм все так же будет спать
Под музыку немого разговора -
Сквозь вечность, тишину ее и гладь -
Великих адмиралов и Собора.
Кто не родился здесь, тот не поймёт.
А тот, кто выпал из гнезда незрелым,
Вернётся мыслью. Скоро Новый год
Опять.
Тотлебен припорошён белым.

Пятый бастион

Серый камень в каплях кровяных –
Льётся, льётся дикий виноград:
Как подтеки крови, у стены
Красные трилистники висят.
Осени багровая канва
Память обрамляет, а вдали,
К горизонту, видимы едва,
В ярком море тают корабли.

Серый камень, кружево оград, -
Вяжет память терпкий узелок.
Льется кровью дикий виноград,
Словно мякоть времени и сок,
Капая, сгущаются в настой,
В вековой венозно-темный сплав
Алых революций, бурых войн.
Кап-кап-кап, — стучит везде, — кап-кап!

С этим звуком свыкся бастион,
Проницая ночью, как в ответ
Издаёт земля железный стон
Там, где проступил багровый след.
Но из века в век, из года в год
След кровит – стереть его нельзя!
Дикий виноград ползёт, ползёт
Вдаль – кровоточащая лоза.

Братское

Лежащее по ту сторону
незамерзающих вод,
где сосны – тихие, чёрные -
и пирамидальный свод
часовни вдали над пустошью
отовсюду видны
и суетой не глушатся
выдохи той войны.
Потрепанные надгробия,
кириллицыны рубцы.
Тут все чины и сословия -
смиренные храбрецы.
Курган с забытыми тайнами –
их вечный несданный фронт –
глазами бойниц печальными
смотрит на горизонт.
В бою стояли как братья –
так и сошли в Аид
Непобежденной ратью
под россыпь крестов и плит.

Межсезонье

«Полувздох, полусвет межсезонья...»

Светлана Галс. «Только черная плачет олива».


О, мне бы туда, в межсезонье,
В провал облетевших аллей!
Пройтись бы голодной ладонью
По ржавым крестам якорей.

Увидеть с бульвара, где пусто -
Один под зонтом пешеход, -
Как вниз по мощёному спуску
Промокший троллейбус ползёт,

Как в лужу с усталой софоры
Стручки, рассыпаясь, летят,
Как тускло мерцают Бомборы
Окошками кривеньких хат.

О, мне бы на стылую площадь –
Я помню как будто вчера,
Как ветер платаны полощет,
Как горько гудят катера,

Как, воплям судёнышек вторя,
Вздыхает от их кутерьмы
И ждёт нелюдимое море
Своей одинокой зимы.

Обезьянья баллада

В огромных скруглённых окнах
уже золотился вечер,
закатом над бухтой соткан
и зыбью морской подсвечен.

Жара теряла на трапах
тягучие капли сока
и с ветром солёный запах
вливался в проёмы окон.

На улочках перевитых
дремала древняя память,
был город ею пропитан
насквозь ночными часами.

А там, где в тиши рассветной
с причала слышались склянки, -
в окошке стояла клетка
с тропической обезьянкой.

И мимо толпы прохожих
по тающему асфальту
брели на жаре, — но все же
её обезьянье сальто

притягивало их взгляды,
смешком освежая лица,
к запущенному фасаду,
к окну, где она томится.

И вроде бы отвечала
она не в лад и глумливо
на смех внезапным оскалом,
но были глаза-оливы,

как память ее, печальны:
корабль и боцман угрюмый;
кормушка, вода, дневальный;
темно в закоулке трюма.

И качка, и воздух с солью,
недели мерного плеска,
и долгие дни неволи,
и клетка, и занавеска.

Продели тонкие ручки
сквозь прорези кофты жёлтой,
и смотрит с тоской горючей
в окно, как чужие толпы

Смеются, проходят мимо,
торопятся вдаль, к причалу,
и дальше, жарой томимы, -
на пляж, под дикие скалы.

Там равнодушное море -
ему никого не жалко –
в кудрявой пене прибоя
перемывает гальку.

И только луна, немножко
жалея, стелет сияньем
По морю свою дорожку
туда, в края обезьяньи.

Лабораторное шоссе

В марте 1944 года фашистскими оккупантами было разгромлено севастопольское подполье.
Памяти В.Д. Ревякина и членов его подпольной
организации



Лабораторное шоссе скользит меж гор в извивах балки.
По склонам домики, просев, глядят таинственно и жалко.
Моя печальная земля, ступенек ноздреватый камень.
Пылятся в дымке тополя, светясь белёными стволами.
Пестрят сквозь пряди дерезы косые ветхие калитки.
Предощущение грозы – тут времени границы зыбки:
Ещё зловещий ток войны течёт в земле и будит раны,
Плоть Корабельной стороны в крови Малахова кургана.
Кривые улочки Бомбор – камней стоглавая аскеза.
С героем погибает хор под скрежет ржавого железа.
Смотри, покуда хватит сил, — везде оставленные знаки.
Здесь под конвоем уходил в ту ночь туманную Ревякин.
Смотри, он перешел порог, – он знал уже, что без возврата.
Пора — своё взыскует Рок, заплечный кредитор солдата.
Калитка скрипнула вдали – прокрались тени вдоль сарая.
Еще кого-то увели, еще кого-то… Тьма сырая
Мазнула мокрым по лицу и на губах осталась солью.
Кончался март и шло к концу по мёртвым улицам подполье.

Панорама

Блестящую в ветвях округлость Панорамы...

Этой ли раной душа моя ранена,
Или болело и ныло заранее
Скорбью чреватое многое знание?
Круглый мой купол с высокой ротондочкой
В детстве моем безмятежном и солнечном,
Болью твоей, этой язвой сегодняшней,
Я наполняюсь, как влагой горчащею.
Я все брожу нескончаемой чащею,
Пела кимвалом, а слышишь молчащую?
Что промолчала я, певчая, зычная,
Будто бы мёртвая, косноязычная?
Оцепенелая, скорбная, нищая,
Молча стою над родным пепелищем я,
В горестном спазме спиралью закручена,
Над Историческим, мощными кручами
Вздыбленным, гордым, хранившим сокровище,
Что же мне делать с нутром моим ноющим?
Крик мой, ты за рукотворными стенами,
Пусть бы в ответ содрогнулась Вселенная,
Пусть бы её закоулками, безднами
Вопль мой носило и эхо поведало,
Как велика в этом Космосе-Хаосе
Вечная Боль человеческой малости.

Херсонес. Колокол

Невидим колокол ночной.
Доносят редкие удары
Порывы ветра за стеной.
И, просыпаясь от кошмара,
Я каждый раз хочу найти
Границу между сном и явью,
Но мне её не перейти,
Не потеряв на переправе
Чего-то, что древней меня
И остаётся под завесой,
Чего уже не помню я,
Но знают камни Херсонеса -
Тот ноздреватый известняк,
В нем время вымыло пустоты,
Как и во мне. Неровен шаг
И тщетна памяти забота,
Но этот колокол в ночи -
Как одинокий голос моря:
Он никогда не замолчит,
Туману вторя, шторму вторя,
Взывая к пенной седине
Полынных круч, к молчащим скалам.
Зовёт меня – ведь я пропала.
В глухой ночи звонит по мне.

Маленькая баллада об августе

11 августа 1942 года — день массовых казней оккупантами в Змиевской балке.
Памяти всех

Она привязала к себе детей
И в реку с ними вошла.
Вода была молока теплей,
Была прозрачней стекла.
Был пламенный август, стояли дни,
Когда купаться легко.
И в воду донскую вошли они,
Как в нежное молоко.
Но не было им пути назад,
Их берег больше не ждал,
А в балке предутренний стук лопат -
Как близкой беды сигнал.
У жизни случился такой изгиб,
В котором нельзя вдохнуть,
И самой тяжёлой из древних глыб
Перегородило путь,
Случился бешеный разворот
Теченья глубинных вод,
И время уже не текло впёред –
Остановило ход.
Стояли жаркие, злые дни,
И не было дней страшней,
И в тёплую воду вошли они,
Чтобы остаться в ней.

Подзорная труба

М.М.
В подзорную трубу над гладью черепичной
В разбитое стекло чердачного окна
Смотри, смотри, замри, – такой у нас обычай –
В стекающий закат тоску запеленав.
Запеленав её и дальше пеленая,
Качая на руках, опутав рукавом,
В подзорную трубу смотри-замри у края,
За тесный горизонт расширив окоём.
Подзорная труба, дистанция и зоркость,
Подальше от себя, и, локоть отведя,
Глаза не отводи от жизни бренной, горькой,
От сонных кораблей за шторами дождя.
От листопадов лет, кружащих парашютом
Над блеском мокрых крыш, над лунной мостовой,
От этих вечных бухт, куда текут минуты,
С собой неся поток просодии живой.
Подзорная труба свернула время в трубку,
К груди приблизив так, что пульс эпох в ушах.
Смотри в неё, смотри! Знай, созерцанье хрупко,
И не спугни себя, испуганно дыша.
И если речи нет, молчи – молчанье лечит,
Поётся – не взыщи, что ткань стиха груба
И горше прежних строк, иди ему навстречу,
Пока в твоих руках подзорная труба.

Осеннее

Из времени выпасть на время,
А кажется, что навсегда.
Закрыться, расстаться со всеми,
Исчезнуть для них без следа,
В квартире, исхоженной клети,
Где старые стены спасут,
Проснуться на сизом рассвете,
Как будто в дремучем лесу.

Как будто обложена ватой –
Такая стоит тишина.
Как будто бы не виновата –
И вправду не гложет вина.
Как будто бы прошлого хватка
Устала, разжала клешни,
И вольная воля остатком
Дарована мне искони.

А листья в окне – золотые,
Багровые, рыжие: смесь!
Не верится, что пандемия
Надолго прописана здесь.
На ветке синичка хлопочет,
Безветрено, дали ясны,
И в небе появятся к ночи
Прозрачные рожки луны.

Как вышивка винного цвета,
Горит на стене виноград.
А в памяти бродят сюжеты,
Напевы старинных баллад.
И пишется! Видно, затем и
Случилось внезапно и всласть,
Из времени выпав на время,
С просодией жизни совпасть.


Льдинка

«Ксанф, сын Лагорина, прощай!
Странник, скрываю собою я Ксанфа...»
(античная эпитафия, пер. К.М. Колобовой)

Ксанф, сын Лагорина, прощай! Ветер с моря неистов,
Он рвёт окантовку плюща, теребит кипарисы,
Вдоль мокрых раскопов бродя, причитает, как нищий,
И виснут покровы дождя над стеной городища.

Нить смерти твоей заплелась в буквах древних надгробий,
Плач их не смолкает, струясь в каждом выбитом слове.
Твой чёлн в стылых водах скользит, шлем над бровью расколот.
Плеск, тьма, переправа в Аид, медный привкус обола.

Нет дат, имён и примет, даже памяти боя:
Вечность ты в походной суме ныне носишь с собою.
Кто ты? Уплываешь куда? Смолкли чаячьи стоны.
Смертью отливает вода — мёртвым блеском флакона.

Глушит свод пещер тишиной, не оставив слезе и
Всхлипа. Только рядом со мной плачет камень в музее,
Давший мне в детстве урок: мы всегда — над обрывом,
Платим тени смертной оброк. Эти долы и нивы

Здесь лишь, припадая к шитью, прикрывают прореху.
Ксанф, был ты отважен в бою, как положено греку.
Горд, прям, и стоял как стена: эллинское – свободно!
Смотрит в пустоту из челна тень – бледна и бесплотна.

Песнь — не Гесиод, не Гомер: сирый плач над убитым.
Льдинка из летейских пещер, острый скол сталактита
Есть в сердце — призрачный блеск асфоделей долины.
Плачет над тобой Херсонес. Спи, сын Лагорина.

Инкерман

Мой странный сон — замёрзший Инкерман.
Нет никого и жжёт сухая стужа,
И всюду стынут зеркальцами лужи.
От ветра сунь в негреющий карман
Негнущиеся пальцы. В цвет золы –
Ландшафт величественный и увечный:
Глазницы келий смотрят из скалы,
И оплетает их сквозную вечность
Петля норд-оста, ледяной крупой
Швыряющегося, гоня с дороги,
Пока обледенелою тропой
Меня несут, оскальзываясь, ноги.
Чем ближе к дому, тем быстрее шаг;
Куда спешить тому, кто обездолен?
Ему — лишь ветер, рельсы и овраг,
Пещерный монастырь, провалы штолен.
В глазницах этих призраки живут,
Да кто ещё бы выжил в этот холод,
И сосланные, умирая тут,
В бреду домой спешили в Вечный Город.
И мной овладевает мёрзлый бред,
Повсюду лишь пещеры и провалы,
Мне не дойти домой, и моря нет,
А есть порывы ледяного шквала
И сизый проблеск гаснущего дня,
Колеблющийся занавес метели.
Одышливый иззябший товарняк
Ползет, протяжно воя, из туннеля.
Но путь к себе утрачен – сквозь буран
Не различить заснеженные вехи.
Не узнавая, смотрит Инкерман
Сквозь каменные стылые прорехи.

Чёрно-белое

Пустота вмерзает в дух и плоть
Черно-белым знаком вьюжной ночи,
Тьма блестит сияньем снега, хоть
В ней рисунок проявиться хочет.
Это память давним январём
В чёрных водах прошлого всплывает:
Белый снег, кубинский горький ром,
Мёрзлый стук последнего трамвая,
Рельсы, непонятный поворот,
Головокружительность побега,
Обжигающий металл ворот,
Чистота нетронутого снега.
Пять минут, и разгорится печь,
От огня запляшут тени, блики.
Космы скроют чёрным скудость плеч,
Шорохом вздохнут на полках книги.
Тонкая церковная свеча,
Догорая, вспыхнет напоследок,
Первого рассветного луча
Не увидев сквозь сплетенье веток.
Дальше – сон. И тьма ещё густа.
Тонкий смысл на свет родиться хочет.
Помнишь?..
… Черно-белым знаком ночи
В дух и плоть вмерзает пустота.

Зыбкий контур души

Что я делаю здесь? Проходя по краю,
Оживляя слова, заплетая в рифмы,
Я пытаюсь сказать, что — сама не знаю,
Плыть пытаюсь в туман, огибая рифы.
Парус хил, ветер слаб, капитан безумен,
Я по карте слежу — курс его рискован.
Он ведёт в никуда. В мороке и шуме
Зыбкий контур души еле прорисован.
Но сплетением слов — непослушной пряжей -
Пробежит по нему, длясь и обвивая,
Обведёт на плаву, верным курсом ляжет,
Обрисует меня нить стиха живая.
И синкопы тоски тихо лягут в строчку,
Паруса надо мной станут вдруг тугими,
Увлекая вперед… И, поставив точку,
Я увижу себя в зеркалах предзимья.

Лодочник

Факультет исчезнувших вещей
Времени, сбежавшего с откоса:
Лодочник в брезентовом плаще
В сизом ореоле папиросы.

Осень в зыбком воздухе дрожит
И переливается, как будто
Сторожат, мерцая, миражи
Акварельный сон Стрелецкой бухты.

Спит в воде заброшенный понтон.
Здесь — ни корабля, ни пешехода.
Только тишина фантомный звон
Льёт в раскрытые ладони лодок.

Да не будет дано…

«Да не будет дано умереть мне вдали от тебя»...
И.А. Бродский
Помрачневшее море сливается с небом, вздыхая,
В бухты серым по серому вписана сталь крейсеров,
Сонно падает вялыми листьями осень глухая.
Под шагами слоится её шелестящий покров.

Мелкий дождь умывает асфальт площадей и бульваров,
Опустевший вокзал заблудился в своих сквозняках,
Пересохли фонтаны, почти обнажились чинары,
Не мешая смотреть, как снуют катера впопыхах.

Лица редких прохожих навстречу плывут равнодушно,
Вечереет и скоро совсем уже станет темно…

Мне никто не мешает, уткнувшись в ночную подушку,
Вспоминая мой город, шептать: Да не будет дано…

Офелия

Никто так и не знает, сорвалась ли
Случайно, за цветком на берегу
Неловко потянувшись, или властью
Безумия, ведь в нем не берегут
Себя, она шагнула в лунный омут,
Где ветви ив и стрельчатый осот
Сплелись, укрыв текучую истому
Медлительно-холодных датских вод,
С их шёпотом «не быть, не быть, не быть»
Скользящих в сонной глубине оврага,
Пологий склон, разросшуюся сныть,
Репейник, поросль несъедобных ягод, -
Так вот, никто не знает, сорвалась ли,
Или сама пошла туда на свет
Огней болотных, подбирая платье,
Почти бегом, и это был ответ,
Родившийся в такой безумной — в ней -
На тот вопрос любившего сильней,
Чем сорок тысяч бесполезных братьев.

Суламифь

Пепел — кудри твои, Суламифь...
Пауль Целан.

Когда-то ты любил меня, Шломо,
И гладил растрепавшиеся косы,
Извечное горящее клеймо
Оставив голове черноволосой.
Но неотступно шла за мной беда,
Века окрасив привкусом металла,
И хризантемой жёлтая звезда
На выцветшем пальтишке расцветала.
Она пустила корни в глубину,
Как смертный страх, ветвящийся доселе,
Но ты, Шломо, любил меня одну
В изношенном и беззащитном теле.
И это тело, сколок той любви,
Одну её хранивший и вмещавший,
Почти уже бесплотное на вид,
Веками стыло над горчащей чашей,
Ища себя в надтреснутом трюмо,
Пока густела тьма и небо слепло.
Когда-то ты любил меня, Шломо, -
Но я тогда ещё не стала пеплом.

Тамань

Тамань. Туман. Безжалостный обрыв -
Под ним судов чуть видимые снасти
И контуры, размытые ненастьем,
А значит, море — и его мотив
В ушах неотделим от тишины,
И тень слепца проскальзывает мимо -
Он под скалой с таинственной ундиной,
Чьи косы влажны и расплетены.
Туман стоит в невидящих глазах,
Слух — поводырь поэта и слепого:
Скользни по склону меж колючих трав
За ним, нырни в незримое за словом.
Туман, туман… Не разглядеть под ним,
Что так влечёт к неведомому краю -
К тому, кто в лодке, еле различим,
И к той, у скал, чей хрупкий контур тает.
Родня туману — обветшалый дом,
Печь без огня, ночлег неприхотливый,
И эти тени, свившие гнездо,
Как ласточки, у самого обрыва.
Тьма. Плеск весла. Слепого долгий всхлип.
Сквозь облако луна следит за ними:
О, как безлюден этот край земли!
Заплачет ветер – будто сердце вынет.
Поднимут парус – белый, как платок,
И мимо кораблей пройдут в тумане.

Фонарь мигает в море, одинок,
У равнодушных берегов Тамани.

Механический ящер

Механический ящер над бронзой предутренних вод,
Черепичной грядой городов, пёстрой кромкой яйлы,
Там, где в горных лесах можжевеловый ветер поёт,
Там, где ястреб парит, где следят за добычей орлы.

В птичьем небе летит над задумчивым морем живых
В винных пятнах восхода на скользких дельфиньих хребтах;
Это небо для птиц, в нем купается чаячий крик.
Можжевеловый ветер, трепавший прожилки куста,

Затихая к рассвету, улёгся дремать и ослаб,
Лишь подсохшие листья шуршат, устилая откос.
Это небо – для птиц, для пернатых, их клювов и лап,
Их свободного крика, а дикие скалы – для гнёзд.

Металлический коршун взрезает крылом горизонт
Неуклонно и быстро — размеренным взмахом ножа,
И, ловя на себе его тень, заворочался Понт
Сонным зверем, почуяв, что рядом крадётся чужак.

Понт не любит чужих и, вскипая, терзает суда,
Но кругом тишина, у нее металлический вкус.
И скользящую тень от себя отторгает вода
Мёртвой зыби ознобом, тошнотным скопленьем медуз.

Месяц слева…

Южный Крест там сияет вдали,
Вместе с солнцем проснется компас.
Бог, храня корабли,
Да помилует нас.
А. Грин

Месяц слева был от электрички,
Он стоял над Корабельной стороной
И светил, светил мне по привычке
В этот час прощальный мой.

В этот час прощальный и последний -
Час горчайшей из разлук -
Месяц стал крупнее и заметней:
Даже он был тоже — друг.

Тихий серп висел над кораблями,
Расплывался в мутных линзах слёз,
И тревожил гулкий крымский камень
Стук безжалостных колес.

Сонными провалами темнели,
Отзывались холодом в груди,
Вытянувшись змеями, туннели -
Впереди и позади.

Электричка пробегала рядом
С бухтой — торопилась в Инкерман.
Может быть, остаться было надо?
Оставайся, рви стоп-кран!

Корабли, стоящие на рейде,
Я осталась бы уже давно,
Только мне теперь остаться негде –
Камнем я иду на дно.

Падаю, и не пошевелиться.
Гибну. Но, найдя меня вдали,
Возврати, верни меня, как птицу,
Бог, хранящий корабли!

Осенний сонет

У мамы на руках всё видится другим
И в сумерках плывет тревожаще и странно.
Таинственен, далёк и еле различим
За бухтой тёмный горб Малахова кургана.

Поодаль листья жгут — и горьковатый дым
Дрожит и стелется, закрыв стрелу плавкрана
И ветку миндаля. Обнявшись, мы молчим.
Пускает корни в нас осенняя нирвана.

Ещё не знаю я того, что это – Крым,
Лишь воздухом дышу соленым и сырым,
Смотрю, как катерки проходят караваном.

Мне рано понимать. В единстве первозданном
Стихия этих мест с младенчеством моим,
И рано уезжать, и расставаться рано.

Катер

Как ветер играет, смеясь,
Сатиновым платьем!
Слепящая пенная вязь,
Одышливый катер.

Учкуевка там, в стороне,
Жарой воспалённой,
И солнце играет в волне -
Зелёной, зелёной!

Подросток, черна и худа,
И кисть винограда
В руке зелена, как вода,
Вкусна, как прохлада.

Мотора усталого гул,
Подружки в обнимку,
И розовость мыса Лукулл –
Туманной картинкой,

И палуба — крепкая твердь,
И бездны не видно,
И так далека ещё смерть -
И так безобидна!

Язон

А он и умер вместе с кораблём,
Обоим под конец постыла суша
И игры сухопутных лицедеев,
Не знающих о прямоте ветров.
Под пылью лет почти забыл излом
Бровей и непонятный взгляд Медеи,
И лунных рук ночное серебро.
А море шелестело: «Слушай, слушай!
Не шепот пены – зов моих пучин».
Он на песке чертил у самых вод
Какие-то значки – волна смывала
И смысл, и жизнь, а он чертил ещё.
Устал на берегу искать отчизн,
Терять, найдя, и начинать сначала.
Дорог так много, лет – наперечёт,
А он-то думал, поиск будет вечным,
Потом бежал с руном через плечо
И путь в траве был золотом подсвечен,
Потом, потом… А дальше он забыл,
Вот этот знак в песке – безумно сложен
И смыт уже почти. В какой-то год…
Крепчает ветер, а укрыться нечем,
Хитон весь в дырах, солью пахнет кожа
И скоро ни на что не станет сил.

Крепчает ветер. Потерпи, Арго.

Спаси и сохрани

«За веру и любовь, за доблесть, честь и совесть
Спаси и сохрани, спаси и сохрани!»
В. Салтанова

Спаси и сохрани стальное благородство
Сердец, бульваров, стен, музейной тишины,
Спокойных крейсеров, проворных миноносцев,
Цветенья миндаля в преддверии весны,
Отваги, что века крепчала и не гнулась,
И стала как кристалл — прозрачная на свет;
Нахимова, его усталую сутулость
Под тяжестью эпох, прозрений, эполет,
Блестящую в ветвях округлость Панорамы,
Булыжник мостовых и склянок перелив,
Незримые уже следы отца и мамы,
Прозрачность базилик и серебро олив,
Огонь осенних роз и тайны старых улиц,
И амфоры в пыли, и дальние огни, -
У нынешней черты, когда миры схлестнулись,
Спаси и сохрани, спаси и сохрани.