Дети Мамкина

Дети Мамкина

В тот вечер он смотрел на детей. Они лезли в самолёт, как котята в корзину, — путались в полах пальто, толкались, оглядывались на тёмный лес. Десять пар глаз. Десять маленьких жизней, которые он должен был переправить через фронт. Восьмой рейс за эти дни.

— Садитесь тихо, — сказал он. — Скоро будем дома.

Р-5 был стар, фанерен и тесен. Двухместный полутораплан, который и в лучшие годы не блистал скоростью, а теперь, гружёный под завязку, еле оторвался от льда. В штурманской кабине, открытой всем ветрам, втиснулись семеро. Под фюзеляжем, в грузовом контейнере, забились ещё трое — и с ними воспитательница Валентина Лотко с четырёхлетним Толиком. Под крыльями, в обтекаемых капсулах, тяжело дышали двое раненых партизан. Тринадцать человек в машине, где штатно было место для двоих.

Самолёт шёл низко. Под крылом — лес, болота, редкие огни. Линия фронта. Александр Мамкин, гвардии лейтенант, двадцать семь лет, вёл машину вслепую, по приборам. Он устал так, как устают на войне, — когда кажется, что никогда не будет ни тепла, ни покоя, ни конца этой ночи.

Вспышка снизу была мгновенной. Немецкая зенитка ударила из лесной темноты — и снаряд вошёл в двигатель.

Сначала звук: сухой, хлёсткий, как удар лопатой по жести. Потом — толчок. А потом — огонь. Он вырвался из-под капота и плеснул в кабину.

Десятилетняя Галя Форинко сжалась в комок в штурманской кабине, нос самолёта вдруг стал синим, ровным, как паяльная лампа в школьной мастерской. И запах — жжёного меха, палёной резины, сладковатой гари, от которой подступала тошнота. Она зажмурилась и прошептала то, чему учила мать: «Господи, спаси нас».

Пламя перекинулось на Мамкина. Меховой комбинезон вспыхнул на спине, шлемофон занялся, как сухая трава, очки-«консервы» начали плавиться. Стекло потекло по лицу, заливая глаза, вплавляясь в щёки, в нос. Он слышал, как шипит собственная кожа.

А потом боль куда-то ушла. Осталось только одно — дети.

Инструкция предписывала прыгать. Кольцо парашюта было под рукой. Одно движение — и холодный ночной воздух, и спасение. Он даже потянулся к кольцу.

И отдёрнул руку.

Руки уже горели. Кожа слезала с ладоней, обгоревшие пальцы прикипали к штурвалу. Но он держал. Он вёл машину, не видя приборов — очки расплавились, глаза застилала боль. Вслепую. На звук. На одно только упрямство, которое сильнее огня.

За спиной, в штурманской кабине, дети молчали. Они сжались в комки и ждали. Только воспитательница Лотко, прижимая к груди Толика, шептала что-то неслышное.

Он искал озеро. Он запомнил его днём — маленькое, зажатое лесом, с крепким апрельским льдом. Болныря. Надо было найти его сейчас, в темноте, с прожжёнными глазами.

Нашёл.

Он бросил машину вниз. Удар о лёд был страшным — самолёт подскочил, снова ударился, заскрежетал, заскользил. И затих.

Тишина наступила такая, что заложило уши.

Первым опомнился Володя Шишков, старший из детдомовцев. Он выбил дверцу и закричал:

— Товарищ лётчик! Я открыл! Все живы, выходим!

Мамкин попытался встать. Перевалился через борт, шагнул в снег — и обгоревшие ноги в меховых унтах подломились, как сухие ветки. Он упал на спину, в холодную кашу, и провалился в темноту. Только успел прошептать:

— Дети… живы?

Он не услышал ответа.

Через несколько минут к месту посадки подоспела полковой фельдшер Валентина Бесова. Она склонилась над чёрным, дымящимся телом, перевязала то, что ещё можно было перевязать, и спросила у партизан:

— Как звать?

— Саша. Александр Мамкин.

Она помолчала, глядя на вплавленные в лицо очки, на обугленные до костей ноги. Ничего не сказала. Только отвернулась и начала накладывать другую повязку.

Он прожил ещё шесть дней.

В госпитале врачи боролись за него — молодого, крепкого, рождённого на воронежском хуторе, где такие, как он, не привыкли сдаваться. Но ожоги покрывали девяносто процентов тела. Организм отказывался держаться.

Перед смертью он открыл глаза и спросил:

— Они живы?

Ему кивнули.

Он закрыл глаза и больше не просыпался.

17 апреля 1944 года гвардии лейтенант Александр Петрович Мамкин умер.

Ему было двадцать семь лет.

Все тринадцать, кого он вёз, остались живы.

Дети выросли. Они никогда не забывали того, кто сгорел заживо, но посадил самолёт. Каждый год они собирались — мальчики и девочки из того самого рейса — и поминали его. Многие, не имея отцов, взяли отчество Александрович. В честь него.

Они называли себя «детьми Мамкина».

А потом у них родились свои дети. И внуки. И правнуки. И те, когда их спрашивают про отчество, тихо отвечают: «Александровичи».

Вот так и живёт лётчик — в людях, которые дышат, смеются, спорят, влюбляются. Которых могло бы не быть. Которые есть.

Он не герой с плаката. Он просто парень, который не прыгнул.