Дома 8 Марта

АННА ДУБЧАК (ДАНИЛОВА)

ДОМА 8 МАРТА

Рассказ

В моем родном Саратове неподалеку от городского парка находится волшебное место «Дома 8 Марта». Это пять четырехэтажных домов составляющие уютный прямоугольник с просторным двором внутри и поистине целым миром, где я провела свое детство. Это было настоящее коммунальное царство, и ребенком мне казалось, что вот так и должны жить все — вместе, весело, интересно. (Из википедии: «Комплекс представляет собой прямоугольник, образованный пятью четырёхэтажными кирпичными жилыми домами, четырьмя угловой, Г-образной формы и одним линейным. В центре находится шестое здание хозяйственного назначения, в котором с 2010-х расположен Музей речного флота».)

Всегда, когда я слышу слово «детство», я словно вижу это место, этот двор, лица моих друзей…

Поскольку я уже много лет пишу криминальные романы, и график их выхода очень плотный почти, нереальный, не остается времени для того, чтобы записать какие-то свои, личные впечатления, воспоминания. Но что-то, видать, происходит в душе, и чем старше становлюсь, тем все чаще и чаще вспоминаю детство, и меня тянет в этот необыкновенный, яркий мир Домов 8 Марта.

Думаю, что мои друзья, сверстники, с которыми мы там играли, тоже вспоминают это время с теплом. Но мало кто, полагаю, способен это записать. Хочется надеяться, что мой рассказ получится, и что хоть кто-нибудь из моих друзей прочтет его и перенесется туда, в это благословенное, не замутненное взрослой жизнью и проблемами, время.

Мои родители проживали там в первом и третьем домах, случайно встретились, полюбили друг друга и поженились. Когда мне было три года, мы всей семьей уехали на три года в Польшу. Папа был инженером-геофизиком, и был направлен туда для того, чтобы искать там нефть. До сих пор помню, как однажды он взял меня с собой в лес, где как раз велись работы, по земле были протянуты провода, что-то там взрывали, искали, видать, а я прогуливалась между кустами и собирала в бидончик дикую малину…

По возвращении в Советский Союз, в Саратов, папе дали квартиру, но мы переехали туда не сразу, некоторое время проживали еще в маленькой девятиметровке как раз в Домах 8 Марта. Мне было шесть лет, и это наше возвращение в Советский Союз, по которому мои родители так скучали, впечаталось и в мою детскую память.

Мы уезжали в Польшу втроем, а возвратились вчетвером — там родился мой братик. И первое время он, младенец, спал в маленьком жестяном корыте, пока мы не переехали в новую квартиру.

В коммунальной квартире помимо нашей девятиметровки было еще две комнаты, где проживали наши соседи — тетя Вера и тетя Зоя.

Нас ждали, тетя Вера, маленькая сухонькая пожилая женщина с блестящими черными, туго стянутыми к затылку волосами, накрыла для нас стол в своей комнате, которая по размеру была втрое больше нашей. На белой скатерти были расставлены тарелки с закусками, из кухни доносился запах горячей еды. Вера Григорьевна проворно сновала между комнатой и кухней, что-то подносила и, натыкаясь на меня, вдруг словно что-то вспоминала и говорила: «А тебе мы, Анечка, быстро жениха подберем, да хоть моего внука Пашку…»

Меня же в этой кутерьме занимал другой вопрос. Но даже не столько занимал, сколько мучал, и я никак не могла добиться от перевозбужденных взрослых (в квартиру набилось уже много знакомых и родственников, которым было любопытно увидеть нас, возвратившихся из заграницы), куда же подевались мои игрушки. Дождались ли они меня, все-таки меня не было целых три года! В нашей маленькой комнатке, заваленной багажом, их точно не было. Но тогда где? Помню, что там была кукольная мебель, пластмассовый буратино в зеленом костюмчике и колпаке с ярко-бордовым помпоном, пирамидки, кубики, кукла с мягким торсом и свалявшимися светлыми волосами, которую я очень любила. Конечно, из Польши мы привезли много разных игрушек, красивую резиновую куклу в нарядном, мятного цвета платьице и кружевным фартучком, набор фигурок в зимних костюмчиках на лыжах и с санками, коробку с новенькими кубиками с выжженными на них крупными буквами, по которым мама учила меня читать, симпатичного пупса в кружевном конверте, новую кукольную мебель и кукольную посудку, расписанную золотом. Все это вместе с нашими вещами еще не прибыло в Саратов, добиралось в больших контейнерах железной дорогой.

Но мне важно было найти мои старые игрушки. Я бродила между взрослыми, заглядывала под стол, разглядывала ноги гостей, платья, юбки, брюки, туфли, ботинки, тапки, словно где-то там, в темноте надеялась разглядеть свою тряпичную куклу, своего буратино. Ну а потом, кажется, заплакала. И тогда Вера Григорьевна, узнав, в чем дело, улыбнулась, приказала всем подвинуться, заглянула под свою железную кровать, нарядную, с пышными подушками с кружевными белоснежными накидками, и позвала меня забраться туда, в самую темноту. Под кроватью было чисто, как и повсюду в этой квартире и, в особенности, в комнате нашей соседки, и в самом углу я увидела большой мешок. Мы с Верой Григорьевной вытянули его, она развязала, и я увидела внутри свои сокровища… И пока взрослые сидели за столом, громко разговаривали и слушали рассказы моих родителей о своей жизни в загадочной Польше, я, уединившись в нашей маленькой комнатке, вывалила из мешка свои игрушки, и не было вокруг никого счастливее меня.

Вторая соседка тетя Зоя была совсем не похожа на Веру Григорьевну. Это была пожилая, хрупкая, всегда ухоженная, в красивых халатах, нежная женщина. Ее комната была похожа на красивую, украшенную изнутри шкатулку. Салфеточки, слоники, вазочки, цветочки, красивая посуда, диван, украшенный вышивкой, кружевные занавески, коврики под ногами. Тетя Зоя пока мы еще жили там, дожидаясь ключей от новой квартиры, часто зазывала меня к себе и угощала сладостями: конфетами, пряниками, бубликами, яблоками. Пройдет время, и в ее комнате путем обмена из дома номер пять в дом номер три поселится уже моя бабушка со своим новым мужем, и мои родители на выходные будут отвозить меня к ним.

Но пока я еще совсем маленькая, мне всего шесть лет, но я уже пошла в школу. Приняли меня туда легко — мама научила меня и писать, и читать. По сути, украли у меня еще один год беззаботного детства.

Наступила зима, мы переехали в новую квартиру, но родители с нашими родными стали собираться на праздники все в той же квартире (точнее, в комнате), в Домах 8 Марта, где уже проживала бабушка. Накрывался стол, из погреба, что находился там же, во дворе (где мы вместе с семьей моего дяди в конце лета солили бочками помидоры огурцы, капусту), приносили большие эмалированные миски, полные соленостей. Предполагаю, что на ноябрьские праздники помидоры еще не успевали как следует просолиться, и были еще твердые, розовые, и стоило только их прокусить, как чувствовалась приятная, слегка газированная сладость.

Бабушка пекла пироги, готовила гуляш, пюре, а мои родители с родителями моего двоюродного брата Андрея привозили с собой винегрет, оливье и другие закуски. Нас с братом за взрослый стол не пускали, и мы с Андреем, который был младше меня всего на месяц, устраивали шалаш из двух стульев и синего шерстяного одеяла в темном углу между большим шифоньером и стеной, под висящей над головами аптечкой. Таскали туда со стола все те же помидоры, котлеты, пироги и пировали. Так же по-семейному встречали и Новый Год. Бабушка к праздникам всегда готовила нам подарки — нарядные бумажные или картонные кульки или коробки с конфетами и яблоками.

Гулять мы с Андреем отправлялись во двор, но помнится почему-то вечер, снегопад, и горка, с которой было так приятно скатываться по льду на санках… Горка была невысокая, широкая и какая-то безопасная. Потом она для нас становилась все меньше и меньше — мы-то росли. Говорили, что большая деревянная дверь справа прямо в горке, ведет в бомбоубежище. Конечно, потом мы проверяли, сбивали замок и проникали туда, и была среди нас отчаянных, одна девочка из далекой Москвы, гостившая у своей бабушки, которая нам всем без исключения нравилась и казалась настоящей принцессой. Должно быть еще и потому, что звали ее Стелла…

В моей памяти дома 8 Марта всегда останутся теплыми, летними, солнечными. Я всегда просыпалась рано под звуки, которые кому-то могут показаться странными, а для меня — привычными, «молочными». Дело в том, что под окном бабушкиной комнаты находился спуск в магазин. Это такая деревянная дверца, открыв которую, можно увидеть жестяный крутой спуск, такую горку, по которой с грохотом спускались привезенные грузовичком металлические ящики со стеклянными бутылками с молочной продукцией. И тогда самое время было обежать дом, чтобы, спустившись в находившийся в подвальчике молочный магазин, поскорее занять очередь за молочными продуктами. Бабушка давала мне алюминиевый бидон, деньги и я, выстояв очередь, покупала три литра развесного молока, которое заливалось продавщицей в мой бидон большими, цилиндрической формы, мерными ковшами, сметану в стеклянной баночке-коротышке с блестящей крышечкой из фольги. Иногда покупала кефир в бутылках или розоватую густую ряженку. Бабушка сразу ставила кипятиться молоко, давала мне либо одиннадцать, либо двадцать две копейки, и тогда я бежала в расположенную в соседнем доме, с обратной стороны двора, булочную, где покупала себе плюшку — маленькую или большую, в форме сердца, посыпанную сахаром. Плюшки были тёмно-коричневыми, мягчайшими и аппетитными. С молоком это был просто дивный завтрак.

Рядом с булочной, все в том же доме номер четыре, находился и небольшой гастроном, где можно было купить много чего вкусного. Продукты тогда подвозили к магазинам, уже со стороны двора, телегой или повозкой, запряженной крепкой лошадкой. Заезжали со стороны двора в арку, и мы, дети, с интересом рассматривали лошадь, смеялись над тем, как она без стеснения опорожнялась прямо в арке, пока происходила разгрузка продуктов.

Вдоль каждого дома имелись палисадники со скамейками. В нашем палисаднике росли высокие сильные мальвы с розовыми, красными или бордовыми цветами. Мы, девчонки, безжалостно срывали эти цветки и делали из них юбки нашим цветочными принцессам. А когда цвели космеи, то мы, обрывая лепестки, прилепляли их себе на ногти, делая такой вот детский маникюр. Забав во дворе было много. Двор был засажен высокими тополями, и когда зеленые почки лопались, выпуская пух, то все тротуары были густо устланы этим пушистым белым ковром. Конечно, мы его поджигали, глядя, как огонь быстро пожирает его. И ничего не боялись.

В дождь мы, сбросив сандалии, носились по глубоким лужам, не задумываясь о том, что в воде может быть стекло или гвозди.

Когда у нас появлялись какие-то мелкие деньги, мы тратили их на всякую чепуху. К примеру, моя соседка сверху, Маринка, купила рыболовный крючок. Привязала к нему веревку и мы, типа, ловили рыбу в луже. Марина старалась закинуть его как можно дальше, размахнулась, и крючок предательски зацепился сзади за ее нежную кожу на лопатке. Она была в маечке, и крючок крепко засел в ее коже, просто впился в нее. На Маринкин плач выбежала ее мама Алла, очень красивая женщина, похожая на Марину Влади, и сказала, что дочку надо срочно отвести в больницу. Благо, 1-Советская больница находится совсем рядом с домами 8 Марта. И вот мы все, целая группа поддержки, дворовые ребята, отправилась вместе с рыдающей и напуганной Маринкой в больницу, где ей сделали «операцию»! Сделали надрез и извлекли крючок…

В самом центре двора находилась огороженная цветным деревянным заборчиком детская площадка с песочницами, качелями, лавочками. Вокруг заборчика росли большим разросшиеся кусты дикой смородины, которую мы регулярно обрывали.

Качели были опасными. Но катаясь на них, очень высоких, железных (!), мы чувствовали себя в безопасности. Они же крепкие, что с нами может случиться? Но случилось. Со мной. Дело в том, что иногда мы с подружками катались на этих качелях по двое. Кто-то сидел, а кто-то стоял лицом к катающейся, раскатываясь. И так высоко раскатывались! На мне были сандалии. По-видимому, из сандалий на железное основание качелей просыпался песок, подошва соскользнула, и я, которая каталась как раз стоя, грохнулась с качелей с самой высокой, похоже, их позиции. Хорошо, что под качелями подошвами катающихся детей в сухой земле образовалось углубление, которое меня и спасло. Качели, железные, с острыми краями, продолжали со свистом проноситься над моей головой, пока подружка их не остановила. Я лежала и боялась пошевелиться. Рядом с детской площадкой находилась домовая кухня, из которой взрослые постоянно выносили какие-то многоэтажные судки с едой. Две женщины, выйдя из домовой кухни, устроились на скамейке со своими судками и, увидев мое падение, бросились мне на помощь. Я сказала им, в какой квартире живу. В то время в квартире была и моя мама, она-то и отвела меня, оглушенную страхом, все в ту же 1-Советскую больницу. Врач меня осмотрел и нашел на выпирающем костлявом моем бедре круглое красное отверстие — кожа была содрана напрочь. Больше вроде никаких повреждений не было. Хотя наверняка случилось сотрясение мозга. Помню, что мне сделали укол от «какого-то там столбняка».

Я росла очень худенькой девочкой. Взрослые постоянно спрашивали моих родителей, почему они меня не кормят. Кормили, конечно, но таким уж я была ребенком. В школе моя худоба была особенно заметна. И я, глупо шутя, всегда, когда речь заходила о моей худобе, говорила о том, что я была в Освенциме. И это было чистой правдой — когда мы жили в Польше, то ездили семьей в Освенцим, на экскурсию. У нас дома долгое время хранилась страшная толстая книжица оттуда, с черной обложкой. В книжке были описаны все зверства фашистов, но самыми страшными были, конечно, фотографии…

Думаю, я была еще такой худенькой из-за того, что очень много двигалась, бегала. Я вообще не чувствовала своего веса, просто летала. Один раз мы с друзьями носились по двору в то время, как там проходила свадьба, все рассматривали, комментировали. У меня к платью была приколота иголка (трофей, вернее, моя покупка на заработанные у деда Макарыча копейки). И вот когда свадебная церемония закончилась, и все разошлись, я вдруг обнаружила, что иголки на месте нет. Не знаю, зачем мне понадобилось ее искать. Мы же носились по всему двору, где только не были, чтобы разглядеть невесту, да мало ли где пробегали. Дело было летом, под ногами была трава, и найти в этом огромном (наиогромнейшем!) дворе иголку было просто невозможно. Но я ее нашла! Вспоминала свой личный маршрут, траекторию своего движения, долго блуждала по потемневшему уже двору, пока не нашла ее в траве. Я так обрадовалась! С тех пор я вообще люблю все искать. Если у кого-то в доме что-то пропало, я с азартом принимаюсь за поиск.

Про мой бизнес. Мух всегда хватало. Второй муж моей бабушки Макарыч, лысый крепкий мужик, которого я запомнила в черных шароварах и белой майке, ходил по квартире с мухобойкой (которую смастерил сам из гладкой длинной палки и резинового шлеп-кругляша) и постоянно бил мух. Потом сделал мухобойку, поменьше, и мне. И сказал, мол, Аня, если хочешь заработать, то вот тебе работа: бей мух и складывай их в спичечный коробок. С каждой убитой мухи я буду платить тебе одну копейку. Я стала бить мух. Первое время работала честно и зарабатывала свои двадцать-тридцать копеек в день. Покупала себе разную чепуху (вроде швейных игл, спичек, тетрадей), потом проследила, куда Макарыч выбрасывает из спичечного коробка дохлых мух и стала собирать их, складывать в новый спичечный коробок и снова продавать ему… Мошенница!

Это были шестидесятые годы, и в домах 8 Марта проживало немало фронтовиков. Самых разных. Их было видно, мы, дети, как-то чувствовали, что они прошли войну. Многие зачастую подолгу сидели возле подъезда на табурете, грелись на солнышке, смотрели, как мы играем, по-доброму комментировали, подшучивали над нами, а некоторые меня, к примеру, называли «моя внученька». Сейчас-то я понимаю, что они просто воспринимали меня, как девочку, годившуюся им по возрасту во внучки. Но тогда я страшно гордилась, что меня типа хотели удочерить (увнучить). Думаю, что эти не старые еще люди, но фронтовики, после перенесенных ужасов войны просто наслаждались мирным небом, тишиной, покоем, солнцем и радовались нашим детским голосам, нашему визгу… Возможно, у кого-то из них никого не осталось. Многие пили.

У нас было много разных игр. Конечно, это были казаки-разбойники. Мы носились по двору, придумывали себе какие-то цели, военные действия, и меня всегда выбирали либо Анкой-пулеметчицей, либо санитаркой. Для этой цели у меня имелась медицинская, сшитая из белой материи с красным крестом, сумка через плечо, куда я складывала бинт, пипетку, старый шприц. Все наши игры своей целью выбирали какие-то незнакомые нам места, а таких во дворе было ну очень много! Какие-то сарайчики, подвалы, непонятные строения из досок, которые и гаражами-то нельзя было назвать, но там мужики хранили мотоциклы и постоянно что-то там мастерили, пили, курили, разговаривали. Обследовали мы и домовую кухню, пробирались туда, как в немецкий штаб, рисовали схемы, планы… Но самым большим зданием, находящимся в центре нашего огромного двора, была юридическая консультация, рядом с которой на втором этаже находился большой актовый зал. Вот это была настоящая находка!!! Когда мы проникли туда и поняли, что там можно играть, какой-то хороший взрослый человек принес нам со склада настоящее сокровище — набор кукол, целый кукольный театр с королем, королевой, персонажами русских сказок… Мы просто тогда помешались на этом кукольном театре. Ставили один спектакль за другим. Один из последних, когда мы уже подросли, был спектакль, где все наши персонажи умирают один за другим… А мы хохотали. Дурачились. Мы были свободны, нам было весело, и впереди нас ждала огромная веселая жизнь.

Я могла бы назвать себя пай-девочкой. Но это не так. Это внешне я выглядела так, на самом деле во мне бушевали и просились наружу какие-то фантазии, мне было интересно абсолютно все! Мы редко забегали за пределы нашего двора, словно там была очерчена линия запрета, но уж внутри мы просто обязаны были изучить все! Для этого нам предстояло забраться на четвертый, последний этаж каждого подъезда. Это было и интересно, и жутко, и страшно, но и заводило нас капитально. Странное дело, но поднимаясь по лестницам и проходя мимо квартир, мы видели вместо дверей колышущиеся занавески — квартиры были открыты! И для воздуха в жару входная дверь коммуналок была распахнута — заходи, смотри, бери, что хочешь. Мы не воровали, но заходили, смотрели, заглядывали даже в комнаты жильцов, проникали на кухню, смотрели, что готовят на плите… Мы вели себя, как партизаны. Поднимаясь на четвертый этаж, боялись, что там встретим кого-то страшного, незнакомого, может, преступника… или какое-то чудовище.

Лестницы были мрачные, грязноватые, и все подъезды крепко пахли щами, кошками, плесенью, сыростью…

Конечно, мы обошли не все четвертые этажи, очень скоро потеряли к этому занятию интерес. И тогда решили спуститься в подвал дома номер три. Это очень мрачное место и пахнет там точно плесенью, болотом. Там холодно и жутко. Уверенные в том, что дверь в подвал заперта, мы спустились туда по крутой лестнице и замерли перед тяжелой старой дверью. Моя фантазия рисовала мне там тюремные камеры. Мы торкнулись и открыли рты, когда дверь поддалась, открылась, впустив нас в сырой, жуткий подвал. Слабый свет проникал из грязных подслеповатых оконцев. И что же мы там увидели? Стеллажи! Они стояли ровными рядами, заполненные папками с документами. Папки были пухлые, тяжелые. Стащив с полки одну, мы открыли и увидели, что потрепанные желтоватые страницы документов густо исписаны фиолетовыми чернилами. Текст или цифры? Что это за папки? Что за документы? И почему они в таком невозможном количестве хранятся в подвале жилого дома? Сколько им лет? А что, если это доносы? Или какая-то бухгалтерская информация? Мы были детьми, и ничего не понимали. Но сделали свое черное, детское дело — мы постепенно уничтожали эти папки, сжигали их где-то, придумав себе мотив — что, если этим уничтожением мы спасаем кому-то жизни.

В прошлом году я спустилась в подвал, остановилась перед той страшной темной дверью… И тотчас вернулась обратно. Испугалась. Там очень плохая энергетика.

Пакостили мы по-разному. К примеру, улучив момент, когда взрослых вокруг нет, мы засовывали в синий почтовый ящик (почта находилась в нашем доме номер три) разный мусор, какие-то палки, бумажки, все, что могло уместится в щель. Нас заводила безнаказанность.

Мои дворовые друзья были очень разные. К примеру, Юлечка. Красивая девочка со светлыми волосами, которые она завязывала в пышный длинный хвост, нравилась всем нашим мальчишкам. Она всегда была нарядная и очень чистая. Однажды она впустила нас к себе домой, и я поразилась тому, насколько комната может быть чистой. Ее словно выстирали в отбеливателе, прокипятили и украсили салфеточками. Мама Юли, маленькая круглая женщина со светлыми кудряшками на голове, была как фея чистоты. Симпатичная улыбчивая, румяная.

Моей близкой подружкой была Света. Такая же авантюристка, как и я. Мы нашли себе новое развлечение, более опасное и прекрасное. За пределами домов 8 Марта находился детский комбинат, он тянулся вдоль четвертого и пятого домов и просто манил нас своими детскими площадками и дразнящими запахами из кухни.

В этом огромном детском саду работала медсестрой как раз мама Светы, тетя Римма. Высокая красивая женщина.

Однажды ближе к вечеру мы со Светой заглянули к ней в медицинский кабинет с волшебными застекленными шкафчиками, заставленными пузырьками, и она пригласила нас в какую-то группу, где уже никого не было, и накормила нас детсадовской едой. Как сейчас помню — картофельное пюре с крупно нарезанными солеными огурцами. Просто пища богов для детей, которые целый день бегали на свежем воздухе. Поев, мы со Светланой принялись рассматривать расставленные на шкафах игрушки. Вот где был настоящий рай!

План созрел моментально: Света с вечера оставляет открытым окно коридора, чтобы мы в выходные могли запросто туда залезть. И залезли! Нашли кухню, где было много еды, оставленной, по-видимому, для сторожа. Какие-то котлетки, компот, оладьи… Тогда мы были шпионами. Ходили по группам тихо, все рассматривали, трогали игрушки… Не попались.

Не попались мы и в другой раз, когда я была уже постарше, и мы с моим братишкой Андреем и его другом Игорем, перелезли через забор — обледеневшую рабицу, и тоже каким-то образом оказались внутри детского сада. Это были незабываемые приключения.

Конечно, мы целой ватагой выбирались то в сквер Борцам революции, расположенный сразу за детским садом, то в городской парк. Вот где было настоящее раздолье! Он казался нам гигантским, красивейшим, полным цветущих роз! А пруды! В прудах мы ловили головастиков, а однажды в трубе нашли большую черепаху.

В парке был Зеленый театр, где выступали артисты, были и небольшие эстрады, где вечерами проходили лектории и можно было услышать много интересного и познавательного. А когда в парке проходили цветочные выставки, нас, детей, оттуда невозможно было утащить! Как входишь в парк, так видишь гигантские, сотворенные из живых цветов, фигуры, композиции, просто море цветов!!! Незабываемое зрелище! За копейки можно было напиться газировки, съесть пирожок. Нам с собой давали белый хлеб с маслом, посыпанный сахаром или черный, ржаной — политый постным маслом и посыпанный солью. Это было очень вкусно.

Жарким летом, когда далеко не всем удавалось поехать с родителями на море или в пионерский лагерь, и многие дети оставались в городе, для них организовывали детские площадки. Вот и к нам, в дома 8 Марта приходили воспитательницы, молодые девушки с набором разных игр. Мы разыгрывали сценки, готовили концертную программу, чтобы потом и выступать как раз в парке на сцене эстрады.

Я тоже готовилась, разучивая песню «Небо в тучах, тополя роняют цвет…». Нам сказали, что будут призы. Да и вообще все это было интересно. Но мне не повезло. Я же много бегала, вот просто так наворачивала круги по двору, носилась, летала. И упала. Споткнулась и упала, да так сильно, что разодрала себе сразу обе коленки. Мало того, что я худенькая, и платье короткое, да еще и эти содранные колени. Мама, конечно, постаралась: залив мои кровоточащие огромные раны зеленкой, она щедро посыпала на них толченым стрептоцидом. И я заявилась на концерт вот с такими здоровущими зелеными блямбами-лепешками на худых коленках. Но песню спела достойно и получила приз: комплект из бумажной шляпки-вьетнамки, сумочки и веера.

Первого мертвеца я тоже увидела в домах 8 Марта.

У нашей почтальонши была дочка. Ее отправили в пионерский лагерь, но ей там не понравилось, и она решила сбежать. Уж не знаю, по каким рекам-болотам и лесам она бежала, но утонула. Что уж такого должно было там, в этом пионерлагере случиться, чтобы бедная девчонка решилась на побег. Мне лично в пионерских лагерях всегда нравилось…

Впервые увидела гроб и маленькую покойницу в розовом платье… Было страшно.

Конечно, все мы стали влюбляться. Я, к примеру влюбилась в соседа со второго этажа, Толика. Когда только видела его клетчатую рубашку, сердце колотилось… Блондин, брови черные, нахальная улыбочка, ямочки на щеках. Чудо мальчик. Старше меня, конечно. На меня, понятное дело, он не обращал внимания. Но зато я знала, когда он вечером выносит мусор, и всегда к этому времени, в сумерках, устраивалась на бортике песочницы, чтобы просто проводить его взглядом… Дожидалась его «привет!» и была счастлива.

В доме номер два жила девочка, красивая, черноволосая и очень умная, спокойная. Интеллигентная семья, породистые родители, кажется, какие-то ученые. В комнате много книг. И среди них, конечно же, сказки «Тысяча и одна ночь»… Мы читали, вздыхали…

Была среди нас и девочка постарше. Фигуристая красавица Ритка, от которой раз в месяц ярко пахло кровью — у нее у первой начались месячные, и мы ей страшно завидовали. У нее были темные волосы, которые она носила, разделив их на прямой пробор и стянув их в хвост или косу. А еще она носила лифчик. Когда улыбалась, то показывала прелестную щербинку между зубами. Она встречалась со взрослыми парнями, нам за ней было уже не угнаться…

Иногда к нам во двор приезжали новенькие. В основном, к бабушкам. Однажды приехала девочка Дина. Рослая, какая-то рыхлая, белокожая, с каштановыми волосами и стрижкой «каре». Она приехала, как нам казалось, издалека. То она говорила, что приехала из Астрахани, то из Баку. И с тех пор я долгое время считала, что Астрахань и Баку — это один и тот же город. Но главное, что она привезла много новых дворовых игр, и постоянно нас чему-то учила.

В соседнем подъезде в цокольном этаже жил мальчишка. Блатной. Из хулиганов. Однажды навестить меня в дома 8 Марта приехала моя троюродная сестра Женька, старше меня на целых шесть лет. Ну просто девушка! Мне не терпелось рассказать ей все, чем мы здесь, в этом мире, жили. Про игры, про своих подружек. И черт меня дернул, рассказывая о своих друзьях, упомянуть моего соседа-хулигана.

Мы с Женькой сидели на бортике песочницы, и я в красках рассказывала ей свои истории. Так разошлась, что и не заметила, как скользнула взглядом по окну цокольного этажа, где и проживал этот мальчишка, и выпалила:

— А вот там живет пацан, и его кличка, представляешь, Сопля!

И в эту же секунду я получила такую затрещину, что чуть не слетела с песочницы — Сопля стоял сзади меня…

Что помешало моей сестре предупредить меня, что мы не одни, до сих пор не понимаю… Или, наоборот, понимаю…

Когда к бабушке приезжал мой двоюродный брат Андрей, которого я просто обожаю, вот с ним были уже настоящие приключения! У него был велосипед, большой, мужской, рассчитанный на сильного парня. Посадив меня на раму, Андрей куда только меня не возил! Для него, казалось, не было никаких запретных линий, и мы отъезжали от нашего двора ну очень далеко. Однажды он привез меня как раз к 1-Советской больнице, к родильному отделению. Типа, давай, посмотрим, как дети рождаются. Я и сама родилась там. Но посмотреть, как рождаются другие, нам не удалось — окна были изнутри закрашены белой краской.

Не думаю, что тогда у кого-то были стиральные машинки, но знаю точно, что все хозяйки кипятили белье в больших баках. Из распахнутых кухонных окон часто доносились запахи горячего мыла, кипящего белья. Развешивали белье (всегда очень чистое!) на протянутых между тополями длинных веревках, подперев их деревянными палками. Однажды я случайно оказалась рядом с женщиной, которая развешивала белье. Красивая, стройная женщина, я и раньше ее видела, да только раньше не замечала, что у нее нет одной руки. Совсем… Так жалко ее было, до слез!

Как-то раз мы заметили, что Юлька с Сашкой что-то разглядывают, устроившись на бортике песочницы. Увидев нас, замерли, словно прикидывая, показывать нам или нет. Но так им хотелось нас удивить, поразить, что они не выдержали.

Оказалось, что кто-то (мы так и не поняли, кто именно, кто-то из мальчишек или взрослых парней) нашел на помойке сверток. Открыл его и увидел толстую пачку черно-белых фотографий. Порнография. Мы смотрели молча. Не знали, как реагировать, что сказать. Потом эти фотографии кто-то из взрослых купил… Темная история.

А однажды Макарыч умер. Он красил полы на кухне, да так и умер. Лежал прямо на свежей коричневой краске в своих черных шароварах и не дышал. Я помчалась в полиграфическое училище, где моя бабушка работала вахтером. Кричу: ба, Макарыч помер! Бабушка все бросила, и мы с ней побежали домой. Моя бабушка, конечно, не бежала, но шла быстро. Это была высокая, статная и очень красивая женщина с кудрявыми, аккуратно уложенными волосами, голубыми глазами и милой, доброй улыбкой. Только перешагнув порог, она, увидев своего мужа на полу, вздохнула с облегчением: жив он, просто напился.

Я не любила Макарыча, не воспринимала его, как родного. Знала, что мой родной дед был другой. Благородный, талантливый, гениальный портной, и самый настоящий муж моей бабушки, отец моего папы. Но мне нравилось, как Макарыч готовил щи из кислой капусты со свининой, салат из редиски, вареных яиц и зеленого лука (он настаивал этот салат в эмалированной миске часа два перед тем, как есть), котлеты в томатном соусе. Нравилось встречать его по воскресеньям, когда он возвращался с рынка. В памяти почему-то всплывает ведро крупной спелой вишни, из которой бабушка потом будет варить варенье. Я же сначала наедалась вишни, и только потом варили варенье.

Полиграфическое училище, которое находилось не так уж и далеко от домов 8 марта и примыкало к задворкам городского парка и задней стене музыкальной школы, было для меня целым миром. По выходным, когда там попеременно дежурили вахтерами то бабушка, то Макарыч, я прибегала к ним, чтобы перехватить что-то из их скромного обеда: вареное яйцо, ломтик огурца, булочку, выпить чайку из термоса с лимонными карамельками. Все это старинное здание тогда было в моем распоряжении. Первый этаж просто завораживал меня — почти все пространство занимали огромные, с меня ростом, рулоны бумаги (тамбуры), забираясь на которые я, перебирая ногами, каталась, рискуя упасть и оказаться зажатой между ними. На верхние этажи вела просто королевская металлическая мощная ажурная лестница, которую постоянно, видимо, чем-то смазывали, чтобы эти темные завитки блестели. Паркет же в этом здании был красноватого цвета и крепко пах мастикой. Я носилась по пустым коридорам, заглядывала в классы, в кабинет секретаря, где в письменном столе, выдвигая ящички, разглядывала какие-то ручки, скрепки, карандаши и прочую канцелярскую мелочь. Но больше всего меня манил огромный старый рояль. Я усаживалась за него, совсем маленькая девочка, сильно била по клавишам, и звуки моих бешеных аккордов разносились, как мне казалось, по всему городу — акустика была невероятной! Потом чуть ли не кубарем спускалась вниз, к бабушке и спрашивала, слышала ли она мою игру, нравится ли ей, как я играю. Конечно же ей все нравилось! (Это потом я стану музыкантом, получу диплом теоретика и пианистки, но проработаю учителем музыки недолго, судьба забросит меня в Москву, в Литературный институт…).

За училищем мне надо было исследовать густые заросли крапивы и пыльных кустов, которые постепенно переходили в парк. Но одной я туда идти не рискнула, позвала друзей. Мало ли кого встретим в этих зарослях? Скорее всего, там обитали пьяницы или бомжи, потому что, пробираясь между кустами и высоченными разросшимися сорняками, мы постоянно натыкались на пустые бутылки и консервные банки. Это вообще было странное место, сейчас я бы назвала его третьим измерением — настолько оно было таинственным, неисследованным, непонятным и каким-то диким. Но мы прошли этот участок и вышли… к музыкальной школе (!), находившейся как раз уже в парке, неподалеку от центрального входа. Это была задняя стена школы, заросшая травой, в которой тихо умирал старый, разбитый рояль. Конечно, мы играли на его струнах, касались руками клавиш, и нам было его невыразимо жаль.

В доме номер один, где когда-то, сто лет тому назад, проживала моя бабушка со своими тремя сыновьями (старшим из которых и был мой отец), на первом этаже жила семья, с которой дружили мои родители: тетя Надя, ее муж (имени которого я не помню) и двое их сыновей, Игорь и Мишка. Мой брат Андрей дружил со старшим — Игорем, Мишка редко участвовал в наших играх. Так вот, тетя Надя была колоритной женщиной. Невысокого росточка, в очках, улыбчивая и добрая, она, как мне казалось, только и делала целыми днями химическую завивку женщинам. Хотя, может, я и ошибаюсь, но точно знаю, что эту самую крутую завивку она делала моей маме. Мама приходила, усаживала меня рядом, чтобы я подавала тете Наде тоненькие, похожие на куриные косточки, бигуди, и потом все две комнатки этой коммуналки пропитывались едким запахом аммиака…

Стоило покинуть двор и выйти по дороге, расположенной между домом номер три и четыре, наружу, где слева находился как раз молочный магазин, а справа магазин «Продукты», как ты попадал на маленький, просто крохотный базарчик. Вдоль тротуара устраивались на скамеечках бабушки с жареными семечками, зеленью и стаканчиками с садовыми ягодами, мужички с только что выловленной в Волге рыбой, а если пройти чуть дальше молочного магазина, то можно было увидеть маленький аптечный киоск. Вот где еще мы тратили свои копейки, покупая всякую аптечную дребедень, начиная от пипеток и заканчивая резиновыми грелками.

Я скучаю по домам 8 марта, меня тянет туда. В прошлом году я забрела туда специально для того, чтобы увидеть хоть одно знакомое лицо. Но увы… Познакомилась с одной женщиной, которая купила там квартиру (коммуналок там почти не осталось, квартиры превратились в полноценное жилье), и которую злой рок испытывает на прочность: то пожар случится, то еще какое-то бедствие, словно ее выживают оттуда…

Не нашла наших скамеек, ничего не осталось от детской площадки, нет уже качелей. В центре двора там, в здании, где располагалась домовая кухня, кто-то что-то выпекал, аромат свежей выпечки заставил меня зайти в какое-то странное грязноватое помещение. Увидев черноволосую женщину, я спросила ее, можно ли купить то, что они пекут, на что мне с акцентом ответили, что здесь пекут, но потом отвозят…

Горка почти сравнялась с землей, так же, как и наши сарайчики.

Но вчера произошло чудо. Я снова приехала туда. Вошла в свой двор, и волосы на моей голове зашевелились… В палисаднике пышно цвели наши мальвы, и соседка-Маринка, та, что поймала себя рыболовным крючком, увидев меня и улыбнувшись, помахала мне рукой: иди сюда, чего стоишь? Юлечка в своем голубом платьице и белых гольфах сосредоточено чертила мелом на асфальте прямоугольные классики, я ее окликнула, она повернулась и качнула головой, мол, подходи.

Неподалеку от нее чинил велосипед Толя в клетчатой рубашке. Привет, крикнул он мне и улыбнулся.

На детской площадке кипела жизнь: дети копались в песочнице, смеялись, катались на жутких металлических качелях.

Чуть подальше между тополями развешивала белье женщина с одной рукой.

А под ногами густо стелился тополиный пух.

Я достала спички, чиркнула и подожгла его…

2025 г.