В зазеркалье майского рассвета…
Майское утро дышало той новорождённой, хрупкой прохладой, которая бывает лишь на исходе весны, когда земля уже прогрета полуденным солнцем, но рассвет еще помнит о зимних заморозках. Туман, тонкий и прозрачный, как газовый шарф позабытой актрисы, лениво уползал с прибрежных лугов, обнажая росистую, изумрудную мураву.
Николай шёл вдоль самой кромки воды. Его шаги были бесшумны, оставляя лишь мимолётные следы на влажном, утоптанном песке. В этот час мир казался нетронутым, замершим в благоговейном ожидании первого настоящего луча.
Он остановился у старой ивы, чьи плакучие ветви касались сонной глади реки. Зеркало воды было безупречно. Ни единая рябь не осмеливалась нарушить этот покой. В глубине омута, точно в зачарованном стекле, двоилось небо – нежно-нефритовое у горизонта и густо-лазурное в вышине. Опрокинутые кроны берёз казались тонкими кружевами, вышитыми на шёлке бледной акварели.
«Какая изысканная декорация для неслучившейся драмы», – подумалось ему с той легкой, изящной грустью, что была так свойственна юношам его поколения, прошедшим через стремиельный мир цифровизации.
Николай вгляделся в отражение. Там, среди перевёрнутых облаков и призрачных камышей, ему вдруг почудился знакомый, едва уловимый силуэт. Тонкий профиль, небрежно заколотые темные локоны и взгляд – глубокий, зовущий, струящийся сквозь толщу воды, как свет далекой звезды.
Её звали Ольга. Она осталась там, в шумном, душном городе, среди поэтических вечеров, звяканья хрустальных бокалов и полуночных споров о бессмертии искусства с одной стороны и ярких клубных вечеринках с другой… Но здесь, наедине с этой пронзительной майской тишиной, её образ очистился от мишуры каменной суеты. Она стала самой сутью этой природы – недостижимой, чистой, сотворённой из тумана и росы.
Сердце юноши замерло, охваченное внезапным, сладким томлением. Он достал из кармана пальто блокнот и ручку. Строки рождались сами собой, повинуясь ритму дышащей реки:
В зеркальных струнах сонного затона,
Где майский день рассыпал янтари,
Я вижу лик твой, бледная мадонна,
В лазурном глянце утренней зари.
Ты далеко… Но в этой зыбкой дали,
Где шепчутся с туманом камыши,
Твои глаза, полны святой печали,
Коснулись струн проснувшейся души.
Николай улыбнулся кончиками губ. Птица – какая-то ранняя, неугомонная – сорвалась с ветки и чиркнула крылом по воде. По зеркальной глади побежали круги, дробя, искажая и унося вглубь призрачный лик Ольги.
Но грусти не было. Напротив, душу затопила тихая, торжественная радость. Воздух теплел. Солнце, наконец, перешагнуло верхушки дальнего бора, и первый золотой луч, скользнув по воде, зажег на её поверхности тысячи алмазных искр. Мир проснулся, а вместе с ним проснулась и вера в то, что эта весна обязательно принесет им счастье.