Якуб Колас. Симон-музыкант. Часть III. Песнь III
_____________________
Часть III
_____________________
III
Дом таверны был огромен.
Места хватит хоть кому,
А тем более, кто скромен:
Что ещё желать ему?
Кухня будет семь на десять,
Там есть печь, за печью – кут.
Пруссакам покуролесить
Шлёма разрешает тут.
Хорошо ль? – тепло и сухо,
Спи себе, как добрый пан,
Что пруссак тут ходит, псюха,
Этот злыдень-таракан, –
Примириться с этим трэба:
Много по свету бродяг,
Жить дозволило им небо.
На цепь посадить их как?
В кухне жил работник Шлёмы;
И работник тот, Яким,
Стал для хлопца вроде зёмы
И опекуна над ним.
– Вот теперь ты князь, да гожий!
Позавидует пруссак,
Что в щели своей век божий
Проживает кое-как, –
Шутковал Яким с музыкой,
Занося постелю в кут:
– И сам Шлёма, пан великой,
(Правда, больше просто плут),
Не сподобится так с Хавой
На перинах почивать, –
Говорил дядок лукавый,
Он любил пошутковать.
Огня нема.
На кухне стрёмно.
Заснул Яким,
А мысли-дым
Плывут укромно,
Как эта тьма.
Не спит Симон.
Корчма враждебна.
Раввин – он там,
Где Шлёма сам.
Тут непотребно,
Уходит сон.
Иль всё дарма –
Пройдёт и ночка,
И будет день,
Исчезнет тень
Из закуточка,
Поникнет тьма.
Ярким светом,
Огнецветом
Светит что-то, –
То – Она!
Лёгкой ножкой,
Думой-стёжкой
Стук в ворота,..
Как весна!
Скрёбот мышки,
Клёкот вышки,
Звук застенный,
Звон крыла.
А она с ним,
Утром ясным,
Зорькой денной…
Изыдь, мгла!
Они всюду
Эти пары,
Только ими
Полон свет:
Песни-гуды,
Думы-чары…
Её имя –
Огнецвет!
Вновь находят на Симонку
Думы-грёзы, мысли-сны
И несут в её сторонку,
Вспоминания полны.
Пред глазами – сад приветный,
Весь овеянный добром,
А над ним – покой сусветный
Бриллиантовым шатром.
А в шатре том звёзд сиянье,
И в звенящей тишине –
Образа-воспоминанья
Голос милый в полусне.
И во всём том хороводе
Мыслеобразных теней
Видится, что это, вроде,
Повелитель снов людей.
И хлопчинка уж не знает,
Где тут явь, а где тут сон,
Здесь далёкий дух витает, –
Хмары разгоняет он.
В обрамленье кос искряных
День восходит над землёй,
Ясноокий и румяный,
Палит свечи над листвой,
И пучочками сквозь листья
Разливает звонкий смех
Блага для, (не для корысти)
И для радости у всех.
В кут к Симону забегает,
Говорит, видать, по дружбе,
Что Симонка тут на службе
Долг служебный выполняет.
Тот постельку прибирает,
Полна мыслей голова,
И над службой размышляет –
Что за служба? Какова?
А тем часом вышла Хава
И дала такой наряд:
– Кухню вымети, красава,
Да во двор гони цыплят.
Новый день пришёл с делами –
На посылках хлопчик наш:
Он по воду, за дровами,
Он и в погреб, и в шалаш.
И сам Шлёма даст работу,
Все занятия в чести,
Лишь бы ты имел охоту,
Примененье им найти.
Правда, хлопца приодели,
Дали Хаимов кафтан,
Шлёма с Хавой поглядели
И сказали: «Ну, як пан».
Рад Симон – таки ж обнова;
Зубоскалил с ним Яким,
Чуть высмеивал малого
И подтрунивал над ним:
– Ну, подарок прямо братский!
Ты теперь – пан Лапсердатский.
Эх, ермолочку б додать!
Кем бы стал ты – не узнать!
Правда, жаль, что он облезлый,
А так добрый лапсердак! –
Хоть Яким был хлопец не злой,
На подколы был мастак.
Хлопцу всё тут было ново:
Шлёма, Хава и их дом,
Их обычаи и мова,
Жизнь и трепет над рублём.
Тут, в корчме, был свой, отдельный
Устоявшийся уклад,
Свой обычай, грязно-дельный,
И своих законов ряд.
Место редко пустовало:
Чуть развиднеется – сюда
Чья душа ни залетала,
Хоть стара, хоть молода.
Двери целый день скрипели;
И такие были тут,
Что без меры пили-ели –
И, согнувшись, аки склюд*,
Потчевали терпеливо
Компанейских молодцов,
И обслуживали льстиво
И заезжих, и купцов.
Здесь и в будни было людно,
А уж в праздник не пройти:
Батьку, брата было трудно
Разглядеть тут и найти.
Если летом, то терпимо:
Вот зимой зайди в корчму!
Тут уму непостижимо,
Что и как, и почему.
Тут подчас трясутся стены,
Лавки крошатся, как соль.
Часто в ход идут полены,
Как расходится тут как голь.
Сёмка тут начнёт сказанья,
Как Мацюта лез на плот,
Как Чалин спевал страданья,
Как женился Лысый Дод;
Про сапожника он сказки
Как расскажет – смех один!
Как у Хаси от их ласки
Народился Божий Сын.
Два Антоса – Лузун, Лата –
Угорают тут от них,
А Базыль, Карась, два брата,
Возят двух братов других.
Тут зубами крепкий Сыса
Ступу толстую носил,
А безумный Янка Лыса
Пузо чунями месил.
А тот жилы все напружит,
Голый выпучит живот,
Янку носит он и кружит –
Стонет со смеху народ.
Тут взашей жена Филиппа
Гнала из таверны вон,
А об сына старый Клыпа
Веники ломал иль млён*.
Тут на игрищах сражались
Перед святками зимой,
И тряслись, и колыхались
Стены, доски под ногой.
Как тут молодцы по парам,
Разлетались, как юлы,
Так по полюшку под паром
Мчатся от слепней волы.
Вертят девушек волчками
Их по воздуху несут,
Печку, стены со скамьями
Их подолами метут,
Ажно пол под их ногами
Изгибается, кряхтит,
Пламя лампы в такт с толчками
Ярким отсветом горит.
Притомятся, запотеют –
Двери настежь – на мороз,
Пока лбы охолодеют,
И начнёт кусаться нос.
Танцевали молодые,
Веселились, пили, жгли,
Им их танцы озорные
Много радости несли.
А Симон, как заведённый,
До утра им всё играл,
Праздников своих лишённый,
Светлой радости не знал.
Без охоты и стремленья
Вскидывала смык рука;
Не хватало ни терпенья
И ни сил у паренька
Целых три часа пиликать
Бесконечную кадриль;
Если век талант так мыкать,
Он рассыплется, как пыль.
Хлопчик рано подымался:
То каморки подметал,
То при кухне ошивался,
Шлёме, Хаве помогал.
И так каждый день. Чтоб Сёма
Без работы не «скучал»,
От него проклятый Шлёма
Смык и скрипку забирал.
– Так, мой братец, так, Симоне, –
Подбавлял огня Яким, –
Что-то ты не в духе ноне;
Шлёма – отчим, плохо с ним.
Ты – подкухник, ты – музыка,
Подметала, водонос,
И дерут тебя на лыко,
Запрягли, как лошадь в воз!
Бедный, брат мой, ты несчастен –
Без короны нынче царь:
Ты над скрипкою не властен,
Ты теперь не господарь.
Нет к тебе у Шлёмы ласки,
Не подружишься ты с ним,
Чем к чужим идти в подпаски,
Лучше – к родичам своим:
Сердце батьки жаждет встречи,
Хлеб его вкусней вина,
И не сломит тебе плечи
Груз отцовского гумна.
– Ты же служишь, вон, Яхиме.
– Ну, а я – другого нрава:
Шлёма штучками своими
Дух не сломит, как и Хава.
Я, брат, знаю, что мне трэба,
У меня есть чёткий план:
Я возьму кусище хлеба,
А не ношеный кафтан!
Я – солома, он – мякина,
Мне гореть, а Шлёме – гнить,
И солома-сиротина
С вольным ветром будет жить.
Гляну я – и взгляд мой зримо
Навсегда оставит след,
Ты почуешь гниль Яхима
И родишься сам на свет…
Эх, Симон!.. Не быть нам парой,
Не товарищ ты мне, друг:
Мой товарищ – волк поджарый,
А, быть может, и ланцуг.
Правда это иль шуткует?
Напускает что ль туман?
Банду, может быть, гуртует
Он, разбойник-атаман?
Что-то здесь в корчме неладно.
А раввин! Глаза черны –
Смотрят злобно, непроглядно
И враждебностью полны.
Вот лежит один в куте том,
Не смыкает сон очей;
Эх, немало уж ночей
Размышляет он об этом!
__________________________________________________________
* Склюд – топор с выгнутым топорищем.
* Млён – ручка, при помощи которой крутили жёрнов.
поэтический перевод с белорусского
© Сергей Фомин
Ейск
4 – 5 июля, 20 – 22 октября 2026 г.
(продолжение следует…)
***
III
Дом карчомны быў вялікі,
Месца хваціць хоць каму,
А тым болей для музыкі:
Чаго ж трэба больш яму?
Кухня будзе сем на дзесяць,
Там ёсць печ, за печчу – кут.
Хоць прусы там куралесяць,
Але Шлёма сказаў: «Гут!»
Што там добра? – цёпла, суха,
Спі сабе, як добры пан,
А што ходзіць прус-псяюха
Або злодзей-таракан, –
Пагадзіцца з гэтым трэба:
Многа ў свеце валацуг,
Жыць дазволіла ім неба,
Іх не возьмеш на ланцуг.
У той кухні меў пасаду
Шлёмаў парабак Яхім;
Хлопца ўзяў ён пад уладу
I памог яму сім-тым.
– Ось цяпер ты князь, ды годзе!
Пазайздросціць сам прусак,
Той, што ў шчыліне-гасподзе
Век праводзіць, небарак, –
Жартаваў Яхім з музыкі,
Як абладзілі пасцель.
– I сам Шлёма, пан вялікі,
А яшчэ большы круцель,
Так не будзе з сваёй Хавай
I ў пярынах спачываць, –
Так казаў дзяцюк рухавы,
Бо любіў пажартаваць.
Агню няма.
У кухні цёмна.
Спіць Яхім,
А думкі-дым
Плывуць сукромна,
Як і цьма.
Не спіць Сымон.
Карчма варожа.
Рабін там
I Шлёма сам.
Тут нейк нягожа,
Не йдзе сон.
Але дарма –
Пяройдзе ночка,
Будзе дзень,
I нікне цень
У тым куточку,
Нікне цьма.
Яркім светам,
Агняцветам
Свеціць штосьці, –
То – Яна!
I з усмешкай
Думак сцежкай
Прыйшла ў госці,
Бы вясна!
Скробат мышкі,
Крокат вышкі,
Кашаль сценны,
Звон крыла.
А яна з ім
Ходзіць разам
Блескам дзённым...
Прэч, імгла!
Яны ўсюды
Толькі ў пары,
Але імі
Повен свет.
Песні-гуды,
Думкі-чары...
Яе імя –
Агняцвет!
I падхопяць зноў Сымовку
Думкі-мары, мыслі-сны
Ды ў яе нясуць старонку,
Дзе спаткаліся яны.
У вачох – садок прыветны;
Бн авеены дабром,
Звіс над ім спакой сусветны
Дыяментавым шатром.
А ў шатры тым – зор блісканне,
Спеў музычны цішыні,
Мілы голас, вобраз-ззянне,
Вочак промені-агні.
А ва ўсім тым карагодзе
Думак-вобразаў і мар
Выкрадаецца, як злодзей,
Цемнік-сон, сон-уладар.
I хлапчынка ўжо не знае,
Дзе тут сненне, дзе тут яў,
Дзесь далёка дух лунае, –
Крыллі сон яму разняў.
У аправе кос іскраных
Дзень выходзіць з-за зямлі,
Яснавокі і румяны,
Паліць свечачкі ў галлі
I пучочкамі скрозь лісце
Разлівае ззянне-смех
Для супольнае карысці
I для радасці і ўцех.
Ён зірнуў і ў кут Сымонаў
I сказаў, відаць, па дружбе,
Што Сымонка тут на службе,
Каб службовы доўг выконаў.
Ён пасцельку прыбірае,
Думак поўна галава,
Ён над службай разважае –
Што ж за служба? Якава?
А тым часам выйшла Хава,
Аддае такі загад –
Кухню вымесці рухава,
На двор выгнаць куранят.
Так зачаўся дзень тут новы –
На паслугах хлопчык наш:
Ён па воду, ён на дровы,
Ён і ў пограб і ў салаш.
I сам Шлёма дасць работу,
Бо ўсё згодзіцца ў жыцці,
На ўсё трэба мець ахвоту,
Каб свой потым лёс знайсці.
Праўда, хлопца прыадзелі,
Далі Хаімаў каптан,
Шлёма з Хавай аглядзелі
I сказалі: «Ну, як пан».
I Сымон быў рад і з тога;
Зубаскал жа той Яхім
Тут пасмейваўся з малога
I пацвільваўся над ім.
– Падарунак, браце, хвацкі!
Ты цяпер – пан Лапсярдацкі.
Эх, ярмолачку б дадаць!
Кім ты стаўся б – не згадаць!
Адна ганьба, што аблезлы,
А так добры лапсярдак! –
Хоць Яхім быў хлопец не злы,
Ды на кеплі быў мастак.
Хлопцу ўсё было тут нова:
Шлёма, Хава і іх дом,
Звычай іх, жыццё і мова,
Іх трусенне над рублём.
У карчомцы быў асобны,
Свой уласны жыцця лад,
Свой рахунак, брудна-дробны,
Права, звычаі і ўрад.
Карчма рэдка пуставала:
Чуць развідніцца – сюды
Хоць чыя душа вітала,
Шоў стары і малады.
Цэлы дзень рыпелі дзверы;
I былі такія тут,
Што ніяк не зналі меры
I, сагнуўшыся, як склюд1,
Вартавалі церпяліва
Кампанейскіх малайцоў,
Пазіралі так лісліва
На заезджых тут людцоў.
Так было тут у дзень будны,
А ў святы і не прайсці:
Брата, бацькі было трудна
Тут разгледзець і знайсці.
Але ўлетку, то нічога:
Вось зімой зайдзі ў карчму!
Тут падзівішся, нябога,
Збудзеш смутную думу.
Тут падчас трасуцца сцены,
Лавы крышацца, як соль.
Часта ў ход ідуць палены,
Як разыдзецца тут голь.
Сёмка тут пачне казанне,
Як Мацюта лез на плот,
Як Чылін спяваў літанне,
Як жаніўся Лысы Дод;
Пра шаўца пачне ён казкі,
А як скажа – з смеху ляж!
Як у Хасі з яго ласкі
Нарадзіўся Масыяш.
Два Антосі – Лузун, Лата –
Пацяшаюць тут усіх,
А Базыль, Карусь, два браты,
Зводзяць двух братоў другіх.
Тут зубамі крэпкі Сыса
Ступу тоўстую насіў,
А вар’яту Янка Лысы
Пуза ботамі мясіў.
А той жылы ўсе напружыць,
Голы выпучыць жывот,
Янку носіць ён і кружыць –
З смеху поўзае народ.
Тут, бывала, ў карк Піліпа .
Жонка гнала з карчмы вон,
I аб сына стары Клыпа
Чапялу ламаў ці млён2.
Тут ігрышчы адбывалісь
Перад святамі зімой,
I трасліся, калыхалісь
Сцены, дошкі пад нагой.
Дзецюкі, пабраўшы пары,
Тут ляталі, як віхры,
Як у полі на папары
У гіз бегаюць валы.
Верцяць дзевак, бы круцёлак,
На паветры іх нясуць,
Сцены, прыпек і пяколак3
Іх хвальбонамі4 мятуць;
Аж падлога пад нагамі
Гнецца, крэхча і рыпіць,
I агонь у тахт з рубцамі
Ў лямпе з подскакам гарыць.
Патамяцца, папацеюць –
Дзверы насцеж – на мароз,
Покі лбы пахаладзеюць
I пачне сінецца нос.
Танцавалі маладыя,
Весяліліся, пілі,
Для іх скокі, гульні тыя
Многа радасці няслі.
А Сымонка, як пракляты,
Ім да трэціх пеўняў граў,
Толькі ён не ведаў свята,
Светлай радасці не знаў.
Без ахвоты-захаплення
Ускідала смык рука;
Не хапала і цярпення,
Сіл падчас у бедака
Граць праз цэлых тры гадзіны
Несканчоную кадрьгль;
Марнаваўся век дзяціны,
Талент друзіўся на пыл.
Рана хлопчык падымаўся,
То каморкі падмятаў,
То пры кухні завіхаўся,
Шлёму, Хаве памагаў.
I так кожны дзень заняты,
А каб час не марнаваў,
Ад Сымонкі Шлёма кляты
Смык і скрытнсу адбіраў.
– Так, мой браце, так, Сымоне, –
Падбаўляў агню Яхім, –
Не ў гуморы ты штось сёння;
Шлёма – кепскі твой айчым.
Ты – падкухцік, ты – музыка,
Падмятайла, ваданос,
Лупіць Шлёма з цябе лыка,
Як каня запрог у воз!
Бедны ты, брат, і няшчасны –
Без кароны стаўся цар:
Над скрыпуляй над уласнай
Ты цяпер не гаспадар!
Няма ў Шлёмы к табе ласкі,
Не згрунтуеш ты, брат, з ім!
Цяжка жыць з чужой папаскі,
Лепш ідзі к бацькам сваім:
Сэрца бацькава не камень,
Бацькаў хлеб смачней віна,
I не зломіць табе рамень5
Праца бацькава гумна.
– А ты служыш вось, Яхіме.
– Ну, то я – другая справа:
Шлёма мне духоў не выме
I не возьме ў рукі Хава.
Я, брат, знаю, што мне трэба,
У мяне ёсць пэўны план: -
Я вазьму кусішча хлеба,
А не зношаны каптан!
Я – салома, ён – мякіна,
Мне гарэць, а Шлёме – гніць,
I салома-сіраціна
З вольным ветрам паляціць.
Толькі ўскіну я вачыма –
Мой і погляд робіць след,
Ты пачуеш пра Яхіма
I сам родзішся на свет...
Эх, Сымон!.. ды ты не пара,
Не таварыш ты мне, друг:
Мой таварыш – воўк паджары,
А быць можа, і ланцуг.
Праўду кажа ці жартуе?
Ці наводзіць ён туман?
А мо шайку дзе гуртуе
Ён, разбойнік-атаман?
Не, у карчме штось няладна.
А той рабін! Ён дзіўны,
Вочы злосны, неспагадны
I нянавісці паўны.
Ляжа хлопчык у куце тым,
Сон не йдзе. Ён там адзін;
Эх, нямала тых гадзін
Аддае ён думкам гэтым
––––––––––––
1 Склюд – тапор з выгнутым тапарышчам.
2 Млён – ручка, пры дапамозе якой круцілі жорны.
3 Пяколак – шырокі прыступак у бакавой сцяне печы.
4 Хвальбоны – аборкі на падале спадніцы.
5 Рамёны – плечы./sense_sup
Прочли стихотворение или рассказ???
Поставьте оценку произведению и напишите комментарий.