Фотоохота

Нет, всё-таки Сильвестр – чокнутое создание! Этот ненормальный петух никак не может стоять на одном месте. Носится и носится! Причём, что характерно, он не стоит на месте только тогда, когда я пытаюсь его сфотографировать. Когда же я прячу фотоаппарат, он замирает неподвижно и с удивлением смотрит на меня, изредка ворочая башкой: мол, чего остановился-то? Давай, готовь свой аппарат, побежали дальше.

Чего я только не придумывал, чтобы сделать его портрет. Подползал к нему, спрятавшись под пустыми мешками. Подкарауливал его из-за угла стайки. Даже в будке у Сатаны – бабулиной дворняги – прятался, рассчитывал из неё петуха сфотографировать. В отличие от Сильвестра, Сатана, бегать не любил. Он некоторое время следил за нашей суетой, а когда ему это надоедало, устраивался где-нибудь в теньке и засыпал.

Ничего не получалось. Сильвестр, каким-то своим шестым петушиным чувством распознав, что я собираюсь его сфотать, тут же утыкался клювом в землю и начинал молотить рассыпанное пшено так, словно его год не кормили! Или же, демонстрируя явное презрение к фотоискусству, нагло поворачивался ко мне задом, и, как бы я ни крутился вокруг него, перед объективом постоянно оказывался его хвост.

Конечно же, мне иной раз удавалось его щёлкнуть, но это всё не то. В огороде, к примеру, он вёл себя вполне прилично. Однако меня не устраивала окружающая обстановка: среди огородных растений виднелась только голова Сильвестра. Ну а мне он нужен весь, крупным планом.

Намаявшись в одиночку, я объединил усилия со своей младшей сестрой Полиной. Загнал петуха в угол, схватил его и передал Полине подержать, пока я возьму фотоаппарат. Опять ничего не срослось. Эта склочная тварь умудрилась клюнуть Полину, та заверещала и выпустила его. Я опять начал за ним бегать, но на крыльцо вышла бабуля. Она некоторое время наблюдала за нашими ошалелыми скачками, а потом сказала, что, если фотоаппарат умнее владельца, это грозит крупными неприятностями всем. После чего, не вникая в детали, веником выгнала всех со двора.

Все эти мучения начались после того, как мне подарили японский фотик. Это, конечно, шикарная вещь! Ничего не надо делать, только на кнопку нажимать. Качество снимков такое, словно не на фотографию, а в окошко смотришь.

Фотографировал я всё, что видел, но по-настоящему развернулся, когда приехал на лето в деревню. Объектом моего внимания становилось всё, что движется, начиная от червяков, и заканчивая пятачком поросёнка Степашки. Этот, в отличие от Сильвестра, фотографироваться любил. Едва я приближался к нему с фотоаппаратом, он сразу же замирал на месте, и с нешуточным рвением начинал позировать фотографу.

Я не знаю, почему прицепился к Сильвестру. Скорее всего потому, что сразу не получилось его заснять, а потом, как говорится, нашла коса на камень. Один ненормальный не хотел позировать фотографу, а второй, с тем же ненормальным упорством, старался первого сфотографировать.

– А может, его изолентой обмотать? Когда поймаем… – предложила Полина, когда мы с ней, в очередной раз набегавшись за Сильвестром, отдыхали, усевшись на лежащее под забором бревно.

– Зачем это? – удивлённо уставился я на сестру.

– Ну как зачем!.. – вздохнула Полина, словно сетуя на мою бестолковость. – Если обмотать его изолентой, он тогда бегать не сможет. Ноги, правда, тоже придётся заизолировать…

– Не пойдёт, – решительно воспротивился я, – он тогда не то что бегать, а даже стоять не сможет!

– А мы его вон к сараю прислоним, – не сдавалась Полина, – и будешь его щёлкать сколько угодно.

– Ага, а что бабуля скажет, если не дай бог узнает об этом? Она за этого припадочного петуха нас не веником – оглоблей гонять будет!

– Точно, будет, – расстроилась Полина, но после недолгого раздумья встрепенулась: – А что, если мы его…

Договорить она не успела: к нам на мотоцикле подкатил сосед дядя Коля и, заглушив мотор, поинтересовался:

– Ну что, всю скотинку у Николавны разогнали? Или ещё пара куриц бродит по двору?

– Не всю ещё, – сокрушённо развела руками Полина, – Степашка и Сатана вон ещё остались.

– Ну-ну, – усмехнулся дядя Коля и уже серьёзно добавил: – Захар сказал, что на Вторую плешку косули пришли. Среди них, кстати, одна белая есть. Он видел их, когда доярок на утреннюю дойку вёз. Вот и займись, хватит на дворовую нечисть размениваться.

Он выразительно покосился на дремлющего неподалёку Сатану, завёл мотоцикл и, уже тронувшись, крикнул:

– Если надумаешь, то лучше с утреца идти, пораньше. Любят они это время. Может, тебе и повезёт эту белобрысую прихватить.

И он, добавив газу, с оглушительным треском помчался по улице, поднимая пыль и распугивая зазевавшихся курей.

Я дождался, когда дядя Коля скроется из виду, и посмотрел на Полину:

– Ну, ты как, со мной?

– А когда пойдём?

– Завтра, часов в пять утра проснёмся… – но Полина даже слушать не стала:

– Не, не, не!.. Обалдел, что ли?! Ты же знаешь, я так рано не смогу встать. Может, часов в девять?

Это правда, не встанет: Полина любила поспать. Я, собственно, тоже, но ради белой косули готов пожертвовать несколькими часами валяния в постели.

– Если часов в девять поднимемся, то, пока помоемся, поедим, пока дойдём, уже часов одиннадцать будет. Они ждать столько не станут. Дядя Коля же сказал, что с утра надо…

– Ну, тогда иди один, – махнула рукой Полина, а потом вдруг спохватилась: – Слушай, я чё подумала-то. Вот смотри, у косуль же попки белые?

– Ну да, – согласился я, – белые. Ты же видела, когда мы в Лужки за черемшой ездили.

– Белые!.. Сами они коричневые, а попки белые! – обрадовалась Полина. – А если косуля вся белая, то попка у неё какая? Коричневая?..

Я задумался. Фиг его знает, какая. Может, и коричневая.

– Без понятия, – пожал я плечами, – вот пойду и узнаю.

– Ладно, иди, – согласилась Полина, – а я потом на фотках посмотрю.

Проявив прямо-таки фантастическую силу воли, я смог подняться в пять утра. Но потихоньку уйти не получилось: меня перехватила бабуля, загнала в летнюю кухню, поставила передо мной стакан молока и тарелку с булочками. Пока ел, с удовольствием выслушал её похвалу: «Слава богу, что у десятилетнего разгильдяя хватило ума не тащить семилетнего ребёнка с утра пораньше в лес». Разобравшись с булками, затолкал в карман толстовки завёрнутый в тряпицу бутер с мясом.

Бабуля вообще всю еду заворачивает в тряпицы, говорит, что в пластиковых пакетах пища задыхается и становится невкусной. Наверное, так оно и есть. Я уже заметил, что в деревне всё вкуснее, чем дома, в городе.

Стараясь не громыхнуть калиткой, вышел со двора, осмотрелся, и быстрым шагом направился в сторону леса.

Над деревней висела тишина. Я остановился, прислушался, и вдруг понял, – никакой тишины оказывается и нет!

Вот у соседей мукнула корова, вот из другого двора раздалось негромкое хрюканье. На соседней улице гавкнула псина, ей ответила другая. Опять муканье. Вот это уже Степашка взвизгнул. Звуки раздавались со всех сторон, заполняли собой всё окружающее пространство. Они живые, вписанные в этот мир, его неотъемлемая часть, поэтому мы на них внимания и не обращаем.

Когда проснётся человек, он прогонит эту живую тишину механическим визгом бензопил и урчанием тракторных двигателей, треском мотоциклетных моторов и воем музыки из динамиков.

От утренней прохлады я передёрнул плечами и лёгким бегом потрусил по улице. Надо бы поторопиться: когда деревня окончательно проснётся, косули могут и не прийти. Побоятся. Вторая плешка недалеко, километра полтора, не больше.

Мне нравилось в лесу, особенно в этом. Бабуля говорила, что леса вокруг светлые, безопасные. Самые страшные зверюги, водившиеся в этих местах, – бурундуки. Если вдруг умудришься изловить это полосатое создание, главное – пальцы ему в пасть не толкать.

К плешке вела хорошо видимая тропинка. Проскакав полпути, я остановился и присел на корточки. Да-а-а-а… Сложно пройти мимо. Костяника! Да как много! Трава на полянке невысокая, красные ягоды прямо в глаза бросаются. Я не стал собирать по одной – времени мало. Нарвал прямо стебельками и потопал дальше, обрывая ягодки с кустиков ртом.

Плешка. Большая покосная поляна, с разбросанными по ней островками березняка. Но они меня не интересовали. Я знал, что со стороны деревни косули не пойдут. Значит, чтобы быть к ним поближе, надо спрятаться на противоположной стороне поляны.

Место для засады нашёл шикарное. Прямо внутри большого куста волчьей ягоды, торчал пень давно уже спиленной берёзы. Я смахнул с него кучку нападавших листьев, раздвинул перед собой ветки, чтобы улучшить обзор, и прислушался.

Вроде никого. Никто не ходит, ветками не шебуршит, значит, мою добычу пугать некому. Уселся на пенёк, вытащил из кармана бутер и с удовольствием впился зубами в мягкое, сочное мясо.

Всю плешку затянуло лёгкой дымкой, стелившейся прямо над землёй. В этих местах настоящие туманы редкость, чаще вот такая призрачная поволока, не поднимающаяся выше коленей. Я пытался выяснить, почему так, но никто ничего вразумительного пояснить не смог. Отродясь, мол, так – вот и весь сказ.

Как бы я не старался быть бдительным, появление косуль всё же проморгал. Только что никого не было, отвёл на секунду взгляд от поляны – и на тебе! Они уже здесь. Стоят на краю леса, метрах в двадцати от меня, и настороженно водят ушками во все стороны.

Я медленно поднёс фотоаппарат к глазам, поймал ближайшее животное видоискателем и замер, затаив дыхание. Только бы не спугнуть. На поляну вышли только две косули, но я чувствовал, что рядом есть ещё. Среди них обязательно должна быть белая. Мне очень этого хотелось.

И они появились! Три косули. Стремительно вынеслись из леса, словно их кто напугал. Несколько высоких прыжков по поляне, и животные замерли, тревожно осматриваясь.

Мне повезло: белая тоже пришла. Я приблизил картинку и нажал на кнопку. Звук сработавшей камеры показался оглушительным настолько, что я аж глаза прикрыл. С сожалением подумал: «Ну всё, сейчас сбегут…»

Не сбежали – наверное, звук всё же вышел слабым. Это моё воображение разыгралось. Стараясь не шевелиться, опять нажал на спуск камеры. Выждал пару секунд и ещё раз нажал, потом ещё и ещё…

Как я белянку только не фотографировал! И приближал, и отдалял. Фотал, когда она траву щипала и когда, вскинув красивую голову, пугливо озиралась, поблёскивая светлыми глазками.

Ну вот. Пора заканчивать. Уже не скрываясь, я выпрямился во весь рост и хлопнул в ладоши. Косули словно ждали этого. Миг – и они исчезли в лесу. Мне даже показалось, что они в своём стремительном беге копытцами и земли-то не касались.

Домой возвращался не торопясь. Спешить некуда. Настроение отличное, погода – лучше не придумаешь, да к тому же впереди ещё целый месяц каникул. Но самая главная причина моего хорошего настроения хранилась в моём фотоаппарате.

Скажите, много ли найдётся счастливчиков, видевших белую косулю, не говоря уж о том, чтобы её сфотографировать? А я – вот он!.. Не только видел, но и снял.

Когда вышел из леса на деревенскую улицу, сразу же наткнулся на дядю Колю, трясущегося на своём мотоцикле. Мне очень хотелось подпрыгнуть и заорать, что у меня получилось, но вместо этого просто показал ему большой палец: не годится удачливому фотографу бурно демонстрировать радость. Дядя Коля догадливо кивнул и, не останавливаясь, пропылил мимо.

Сегодня мне везло, что уж тут говорить: всё сложилось как нельзя лучше. Когда подошёл к дому, стало понятно, что удача продолжает меня баловать. Прямо на воротах, демонстрируя миру свою красоту, неподвижно стоял Сильвестр и важно наблюдал за копошившимися в траве курицами.

Давно я этого ждал… Медленно, стараясь не делать резких движений, как недавно с косулями, поднял фотоаппарат...

Получилось на загляденье! Сильвестр, словно извиняясь за своё беспардонное поведение, позволил сфотать себя со всех сторон.

Закончив скакать вокруг петуха, зашёл во двор, сунул фотоаппарат в руки сидевшей на крыльце Полине, и полез на сеновал досыпать.

– Ну как, видел? Получилось?.. – зевнула Полина.

– Получилось, – кивнул я, – сама посмотри. Сильвестр там, кстати, тоже есть.

Уже засыпая, подумал: «Жизнь всё-таки хорошая штука! Особенно в деревне. Вырасту – обязательно переберусь сюда жить…»