Комета

КОМЕТА

  Рождество всегда приходит тихо — даже туда, где, кажется, не осталось ни света, ни надежды. Зимой 1942 года, оно прокралось в Могилёв под глухие шаги патрулей, под редкие огоньки в зашторенных окнах.   

  Валюшка медленно шла между рядами Быховского рынка. Ей было семь, и она давно считала себя взрослой. Гордилась тем, что мамочка никогда не держала её за руку, как маленькую, а просила купить картошку, или выстоять очередь за крупой. Мамочка часто даже не заходила на рынок, оставалась у ворот — здесь регулярно случались облавы. Немцы всегда появлялись внезапно, но детей не трогали. А взрослые старались быстрее отойти в сторону, спрятаться за прилавками, прижаться к стенам. Валюшка видела, как бледнели лица, как руки судорожно оправляли одежду.

  Торговые ряды тянулись неровно, как зубы у старика: то тесно сбившись, то расступаясь перед лужами, затянутыми льдом. Торговки кутались в большие платки.

Рядом громыхнула телега, кто‑то громко выругался по‑немецки.

На прилавках разложена кучками проросшая картошка, связки сушёных трав, какое-то тряпьё. Пахло дымом и чем‑то кислым. В дальнем углу иногда продавали конфеты. Сегодня Валюшка была здесь одна. Завтра Рождество. Но праздник никак не чувствовался. Нет ёлки, как раньше. До войны дома ставили большую, пушистую. Они с братом клеили гирлянды из разноцветной бумаги, делали снежки из ваты. Сейчас ни подарков, ни игрушек, ни сладостей. Просто мамочка сказала, что завтра праздник. А из праздничного только снег. Зато его так много, что папа утром прокопал траншею к колонке— иначе не пройти. И забор совсем занесло, сугроб вырос выше Валюшки, будто хотел спрятать дом от чужих недобрых глаз.

   Конфеты лежали на прилавке горсткой. Маленькие, чуть приплюснутые подушечеки были обсыпаны тонким слоем сахарной пудры. Одна из подушечек треснула, и в трещине проглядывала тёмная начинка. Валюшка вздохнула и опустила руку в карман. Утром она вытрясла из копилки всё, что было: несколько медяков, да ещё какую‑то мелочь. Пальцы пересчитали монеты на ощупь. Наверное, не хватит. Она не могла отвести взгляд от конфет. Протянула торговке деньги:

 — На все. А сколько получится? — и завороженно считала, как та накладывает конфеты в кулёк из старой газеты.

— Три…семь…десять! Целых десять!

 Она завернула кулёк поплотнее, сунула его в карман пальто и зашагала домой, в Подниколье. По дороге она не раз ловила себя на том, что прижимает ладонь к карману, проверяя, на месте ли сокровище. Ей очень хотелось съесть хоть одну прямо сейчас, но это же рождественские конфеты. Сюрприз для всех.

За спиной ещё слышался скрип полозьев, громкие крики торговцев, лающая немецкая речь вдалеке. А ёй было радостно. Она представляла, как мамочка разделит подушечки на четверых: ей, брату и отцу. 

— Может папа подарит мне одну свою?

 Они будут медленно рассасывать конфетки во рту, стараясь растянуть удовольствие. И на секунду забудут о войне. А пока снег скрипит под ногами, ветер щиплет щёки, и в кармане, согреваясь от тепла тела, ждут своего часа подушечки, маленькое сладкое обещание.

 Дорога неблизкая, но знакомая: вот покосившаяся калитка у дома с красивыми наличниками. А здесь во дворе большая собака. Брр… она на всякий случай ускорила шаг. Ну, её.

Валюшка побежала, и пелерина на её синем пальтишке затрепетала, будто крылья маленькой птички, готовой вспорхнуть. Иногда ветер подхватывал подол и дёргал его назад, словно пытался остановить. Пальто купили до войны. Валюшка тогда даже растерялась в магазине от такой красоты:

 — Мама, смотри! У него накидка, как у принцессы из сказки.

 Она вскинула руки, оттолкнулась— рраз: проехалась по льду замёрзшей лужи. Ещё раз проверила кулёк в кармане. На месте. А вот и горка, скатиться бы… Но нет, не сейчас. Она помнила: впереди должна быть колонка, за ней поворот, потом ещё один. Не проскочить бы… Быстро темнело. Сугробы и ночь сделали улицы чужими, незнакомыми. Кое-где в окнах зажигался свет. Как-то неуютно. Скорее бы свой переулок. Скрынников переулок, она это точно знала, назывался так по фамилии мамочкиной сестры, тёти Иры. Мамочка шёпотом говорила, что они дворяне.

Валюшка уже почти бежала. Ноги в бурках сильно замёрзли. Никакой зимней обуви у неё не было, и мамочка мастерила такую обувку для детей и на продажу. На верхний слой, что поплотнее, а внутри —  байку. Между слоями прокладывали вату. Её брали из старого одеяла, распушивали пальцами. Получались такие тканевые мягкие коконы для ног. А подошвы никакой не было, они просто вставлялись в галоши.

  На углу соседней улицы из‑за сугроба выскочила Лидка, раскрасневшаяся, с выбившимися из‑под платка прядями.

 — Валюшка! Стой! — она схватила её за рукав, запыхавшись. — Ты слышала?

 — Чего? — Валюшка остановилась, переводя дух.

 — Сегодня упадёт комета! — выпалила Лидка, глаза круглые, как пуговицы. — Тётя Маруся с базара сказала, что все умрут.

— Не упадёт, а просто пролетит, — пробасил Мишка, шмыгая носом,— Только от неё всё сгорит. И мы сгорим.

 Валюшка нахмурилась:

 — Как сгорим? Почему?

 — Потому что она огненная! — Мишка подскочил, изображая полёт кометы, размахивая руками. Лидка кивнула серьёзно, потёрла замёрзший нос:

 — Бабушка говорила, кометы — это хвосты ангелов, которые горят от гнева. Они посылают их, чтобы наказать людей.

 Валюшка замерла. В животе что‑то оборвалось.

— Как… умрут? Все‑все?

 — Все! — Лидка кивнула так энергично, что платок съехал ей на ухо. — И мы тоже.

Валюшке стало холодно не от ветра. Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега, будто в подтверждение. Мишка задумался, потом вдруг сказал:

— А может, если молиться, она мимо пролетит?

 — Я знаю «Отче наш», — тихо сказала Лидка. — Бабушка учила.

Дети переглянулись:

— Давай! Валюшка, замерев, смотрела, как она быстро-быстро шевелила губами. Слов не разобрать.

 — …аминь, — закончила Лидка.

 — Помогло? — шёпотом спросил Мишка.

— Не знаю, — вздохнула Лидка. — Но бабушка говорила, что Бог слышит, даже если тихо.

 — Я пойду, — Валюшке захотелось побыть одной.

 Она только один раз в жизни видела мертвяка, прошлым летом. Тело красноармейца медленно плыло по Дебре, совсем рядом с их переулком. Оно зацепилось за сваю у мостика, остановилось. Вода тихонько качала, как будто баюкала: спи, спи… Валюшка боялась смотреть. Внутри всё сжималось от жуткого, колючего страха — такого, что хотелось зажмуриться и бежать без оглядки. Но она смотрела. А внутри, кроме страха, было что‑то ещё. Любопытство. Ей казалось, что если она сейчас отвернётся, то упустит что‑то важное. Его глаза были широко открыты, будто он только что удивился чему‑то и так и застыл.

 И Валюшка видела, как вода качает его, будто укачивает, и как крестик на шнурке мерно покачивается — вверх вниз, вверх вниз…

  Она медленно-медленно шла по занесённой снегом знакомой улице. Вот из трубы соседского дома поднимается тонкий дымок, сейчас он растворится в тёмном небе. Вот берёза, около нее  ребята собирались, чтоб вместе бежать на Днепр. Или таскать яблоки из чужих садов, хотя свои такие же. Но почему- то соседские всегда казались вкуснее. Ветви берёзы покрыты инеем. Красиво-то как! А забор у дома Стучихи, покосившийся ещё прошлым летом, совсем утонул в сугробе.

—Неужели я всего этого больше никогда не увижу? — ей стало так жалко себя.

— А как же подушечки? — спохватилась Валюшка, нащупав в кармане кулёчек. — Они же тоже пропадут.

 Дрожащими руками, развернула газетку. Поднесла к лицу.

Конфетки, маленькие, немного липкие, ничем не пахли на морозе, но ей показалось, что пахнут домом, печкой, тем временем, когда папа читал им вслух.

 — Вдруг правда всё кончится, а я даже не попробовала.

Положила одну за щёку. Держала долго, пока сладость медленно расползалась во рту. И почти забытый привкус какао.

— Обожаю! — зажмурилась. Ей стало немного жутко: как будто она совершила что-то очень важное и очень неправильное.

Вторая конфета отправилась в рот сама собой. Потом ещё одна.

— Всего несколько, — уговаривала себя Валюшка. Она посмотрела на неё, потом на берёзу, на дымок из трубы, на свои следы на снегу, уже наполовину заметённые позёмкой. Глубоко вздохнула, вдохнув морозный воздух, и решительно отправила подушечку в рот. А потом быстро, одну за другой, боясь передумать, отправила туда же остальные конфеты. 

— А если мы всё — таки не умрём? — но последняя подушечка уже уютно устроилась за щекой.

 Все десять конфет исчезли.

 Она стояла у своего забора, глядя в чёрное небо. Сердце билось громко.

   Ветер зло рванул из её руки пустой кулёк, развернул газету и швырнул её по улице пустым самолётиком. Валюшка смотрела, как ветер гонит его вдоль забора, подбрасывает, крутит, мнёт, тащит по снегу. И всё внутри сжалось.

 — Я плохая… — прошептала она. —  А если комета правда упадёт — они так и не попробуют. Ни мама. Ни папа. Ни Вовка, хоть он вредина, конечно. Никто.

  Она зачем-то бросилась ловить улетевшую бумажку.

Шаг, ещё шаг — ноги скользят по утоптанному снегу.

 Валюшка рванулась вперёд, вытянула руки, почти коснулась края газеты — вот он, вот! — но ветер в последний миг подбросил кулёк выше, закружил, будто дразня. Поскользнулась, нелепо замахала руками, пытаясь поймать равновесие. Мир на мгновение замер: берёза в инее, дымок из трубы, тёмное небо — а потом всё вдруг перевернулось. Больно шмякнулась на землю, руки тут же зарылись в снег — колючий, холодный, он впился в ладони тысячами крошечных иголок. Она осталась обиженно сидеть, растирая замёрзшие руки. В горле стоял комок: и от боли, и от досады, и от стыда.

«Ну вот, — подумала она, — Я настоящая преступница».

Валюшка медленно поднялась, отряхнула пальто. Щёки запылали — уже не от мороза. Может, комета, и правда, за такое. За жадность. За то, что не поделилась. И если она упадёт — так и надо. Она ждала.

  — Что же делать? — застучало у неё в голове. — Уже не вернёшь… И тут её осенило.

 — Точно! — вслух воскликнула она и тут же смутилась — вокруг никого не было, а она кричит. Она же может сделать что-нибудь другое!

 Валюшка огляделась. Снег белый-белый, берёза стояла звонкая, хрупкая, а дымок из трубы всё ещё вился в воздухе — такой уютный, домашний.

 «Если нельзя поделиться конфетами, — подумала она, — можно поделиться… радостью!»

Она быстро скатала плотный снежок, потом ещё один, и ещё. Поставила один на другой.

 Получилась снежная баба. Эх, ведро бы. Ну, ладно, пусть пока будет так.

Хлопнула входная дверь.

Вовка выскочил на крыльцо:

— А, вот ты где …Ты что тут возишься? Тебя мама уж спрашивала!

—  Вов, помогай! Давай слепим семью снеговиков. Папа, мама и детки. Двое. Праздник же…— Валюшка махнула рукой в сторону своей фигурки.— Видишь, ей одной скучно.

А про себя подумала: «Они расскажут, что я думала о вас. И что я вас люблю».

Вовка замер на секунду, прищурился:

— А…давай! — он принялся катать снежный шар. — Тогда нужно им дать что-то в руки.

За спиной послышался смех мамы.  Отец тоже вышел на крыльцо, неся в руках старую метлу.

— Вот… и ёщё…— он протянул Валюшке морковки. — Без этого никак нельзя.

Глаза –угольки. Снежная семья готова.

— Какие же вы у меня молодцы, — обняла всех мама. — Пойдемте в дом, замерзли уж, наверное.

Валюшка подняла глаза на маму и улыбнулась. Ей больше ничего нужно было говорить.

    Небо было тёмное, глубокое. И ничего не падало.

 Только высоко-высоко, будто подмигивая, горела одна яркая звезда.

Страх отступил.

Мир не исчез, не взорвался, не сгорел.

 Рождество.

***

Могилёв, 1943.

   Осень окончательно выцвела, оставив лишь скелеты деревьев. Их чёрные ветви не давали упасть серому  ноябрьскому небу. Снега ещё не было. Валюшка застыла у знакомой березы.

Воздух давил— густой, едкий, пропитанный гарью. Она не могла оторвать взгляд: огонь швырял в небо тысячи ярких брызг. Огонь манил и гипнотизировал, завораживал.

Пламя не падало с небес — оно ползло по доскам, облизывало ставни, жадно хватало занавески с цветочками, те самые, что мама стирала по весне. Стекло лопалось с сухим треском, будто кто-то рвал старую ткань. Во дворе на земле в куче валялось всё, что в спешке успели вынести: венский стул сиротливо притулился к матрасу, поверх старый чемодан с расстёгнутой застёжкой, из него торчал угол льняного полотенца и что-то вязанное, наверное, папин свитер. Красное ватное одеяло лежало прямо на земле. Грустная кукла в ситцевом платье мёрзла на холодном ветру. Рядом валялась перевязанная бечёвкой стопка книг. «Сказки Пушкина» — узнала обложку Валюшка. Кто-то бросил сверху вязаный половик, он наполовину скатался, показав узловатую изнанку.

Огонь вспыхнул особенно ярко, на мгновенье озарив вещи оранжевым цветом.

Горело всё Подниколье. Дом Стучихи. Дом Лидки. Дом Мишки.

Люди в чёрной форме по-хозяйски шли по улицам с факелами.

 Они методично, один за другим, поджигали дома, металлическими ломами разбивали стёкла.

Без криков, без спешки, без суеты,

Валюшка не плакала. Слёзы застыли где-то глубоко внутри. Она смотрела, как огонь пожирает улицу дом за домом, лижет заборы, поднимается по ветвям деревьев.

Огонь трещал, крыша вздохнула и просела. Искры взлетали вверх — много-много маленьких огненных точек.

Она подняла голову.

Небо было тем же. Глубоким. И высоко-высоко горела звезда — спокойно, равнодушно.

 « Подушечки, — вспомнила Валюшка. — Рождество. Снеговики у забора». Всё это казалось чужой далёкой сказкой.

  Сейчас они стояли рядом: двое взрослых и двое детей. Четыре маленькие фигурки.

Вовка крепко сжимал  Валюшкину руку, она чувствовала, как дрожат его пальцы.

Небо над Могилёвом затянул чёрный едкий дым.

Детство кончилось.