Купеческая дочь

Купеческая дочь

Автор Алла Кречмер

Это случилось в середине семидесятых. В то время выпускники после окончания высшего учебного заведения распределялись на работу в разные города и сёла по всему Советскому Союзу. Не миновало это и меня, новоиспечённого доктора. После окончания интернатуры в областном центре мы с приятелем Антоном приехали в районный городишко Сорокино, где намеревались отработать три года и вернуться в столицу.

Надо сказать, что мы не были москвичами с рождения. Мы из тех, «понаехавших», кто прибывает с намерением преуспеть, и одной из ступенек должна была стать клиническая ординатура, а попасть туда после отработки в деревне было намного легче.

Нас поселили недалеко от больницы в старом двухэтажном доме. Там располагалось общежитие медработников, поразившее темнотой и запущенностью. В коридоре тускло мерцала лампочка под грязным абажуром, кое-где отвалились обои, стены на кухне блестели от многолетнего слоя жира. Отведённая нам комната оказалась довольно просторной, однако большую часть занимала печь. Окна выходили в палисадник, где росли кусты сирени и шиповника.

Комендант, назвавшийся Петром Ивановичем, принёс нам комплекты постельного белья, полотенца и эмалированный чайник.

 – Вы это, в окно не лазьте, – предупредил он, добавив, что дежурный закрывает входную дверь в одиннадцать вечера.

 – А если, например, вечерний сеанс закончится в половине двенадцатого? – недовольно спросил Антон, – Мы же взрослые люди, к чему устанавливать режим?

Пётр Иванович посмотрел на нас, как смотрят родители на неразумных чад, и произнёс с укоризной:

 – Эх вы, порядки-то установлены для того, чтобы Марфушка вас врасплох не застала.

 – Что ещё за Марфушка? – поинтересовался я.

Комендант подошёл к окну и поманил нас пальцем.

 – Глядите туда, где возле ельника две берёзы рядом растут, а между ними крест деревянный.

 – Видим, – сказали мы с Антоном одновременно, разглядев в зарослях крапивы потемневший от времени крест.

 – Купец тут жил Полозов, с женой и дочкой, а потом дочка их Марфуша от какой-то болезни умерла. Мать с отцом горевали сильно и решили похоронить её аккурат в этом месте между берёзами. Вот крест и остался. Да только сомнение взяло соседей и знакомых: а чего это лежит Марфуша в неосвящённой земле? Кухарка ихняя и проговорилась, что, мол, руки на себя наложила девушка от любви к приказчику.

 – А дальше? – потребовал я, почувствовав, что комендант замялся,

 – Являться стала Марфуша: то в палисаднике бродит в цветах, то на ступеньках сидит и припозднившихся жильцов поджидает, а то в окна заглядывает.

Мы выслушали рассказ старика и приняли к сведению.

 – А печь топить можно? – мрачно поинтересовался я.

 – Можно, – ответил комендант, – только дров заранее запасите.

Не успела за комендантом захлопнуться дверь, как Антон покрутил пальцем у виска и сердито проговорил:

 – Есть же паровое отопление, зачем тебе печь?

 – Мало ли, например, не подвезут уголь в котельную или кочегар запьёт.

 – Да ну тебя, – отмахнулся Антон, – печка наверняка с прошлого века, ещё пожар устроим.

Незаметно пролетел август, затем сентябрь. Для молодого врача всегда находилась работа, и дежурствами нас нагрузили так, что мы почти не ночевали дома. А о том, чтобы сходить в кино или на танцы, приходилось только мечтать. Мы не слишком расстраивались по этому поводу, словно отложив жизнь на потом, когда вернёмся в Москву, а пока подбадривали друг друга расплывчатыми мечтами.

Наступил октябрь, и прекрасное солнечное бабье лето сменилось серым ненастьем, а вместе с ним на нас навалилась тоска. На работе, впрочем, она не так чувствовалась, но стоило попасть домой, сразу хотелось либо волком выть, либо убежать, куда подальше.

Давно пожухла зелень палисадника, опадали листья с берёз. Дождь моросил мелко, как пыль, а иногда обрушивался сплошной стеной. Ветер завывал под крышей, а по тяжёлому свинцовому небу плыли тёмные тучи. Неполадки с отоплением возникли, как я и предполагал, из-за разгильдяйства: то уголь не подвезли, то кочегар запил. Мы с Антоном несколько раз говорили с комендантом, но тот лениво отругивался, а сделать ничего не мог.

 – Говорил вам: запасайте дрова, а вы отмахнулись, – парировал он, когда Антоха стал сильно на него наседать, – а теперь, ежели не раскупили, то на складе за вокзалом можете разжиться, ну и цены в сезон, сами понимаете.

Мы понимали. Склад находился на окраине города, и добираться туда в непогоду было сложно: автобус ходил редко, а стоять и мокнуть на остановке радости мало.

Возможно, мы и решились бы поехать, но в это время зазвонил телефон на вахте. Оказывается, разыскивали меня: предстояла срочная операция, и я должен был ассистировать. Я ушёл, а мой   приятель остался один на один с комендантом.

Операция затянулась, и я задержался в отделении, а вернулся домой на следующий день. Антон только встал.

 – Ты ничего не замечаешь, Лёнька? – спросил он и кивнул в сторону печи, – Я протопил вечером.

 – Вот это да! – воскликнул я, дотронувшись до тёплого бока, – А где дрова достал?

Ответ Антона меня шокировал, меня даже замутило.

 – Да я тут крест старый вытащил, распилил и сжёг. Правда, комендант раскричался, сказал, что Марфушка отомстит, но я послал подальше старого дурака.

В те годы мы с приятелем считали себя закоренелыми материалистами, и тем не менее я почувствовал неловкость. В голове всплыло выражение «осквернить могилу», а самодовольный Антоха вызывал у меня отвращение. Мне расхотелось оставаться в комнате рядом с тёплой печкой, и я вернулся в отделение, объяснив заведующему неожиданный порыв служебного рвения тем, что хочу понаблюдать за вчерашним пациентом.

Несколько дней я не встречал приятеля: наши смены не совпадали, но однажды он задержал меня в ординаторской.

 – Послушай, Лёня, ты не знаешь случайно, к кому приходит девица в белом платье? Я видел её несколько раз возле общежития, – поинтересовался приятель.

Я обратил внимание на напряжённый взгляд Антона, лёгкое дрожание рук, втянутую в плечи голову. Все эти признаки выдавали тревожное состояние, и я поспешил его успокоить.

 – Я не видел никакой девицы, а, если она и приходит к кому-то, нам-то что за дело?

От моего ответа Антон совсем сник.

 – Ты не понимаешь, – грустно сказал он, – Она приходит не к кому-то, а ко мне.

Он рассказал, что однажды проснулся среди ночи и увидел, что кто-то пытается разглядеть комнату через окно. Он поднялся с кровати, подошёл к окну и с ужасом отшатнулся, увидев мертвенно-белое лицо.

 – Это была она, Марфушка, о которой нас предупреждал комендант.

 – Да почему ты так решил? – сердито оборвал я, – Может, весёлая компания залезла в палисадник и заглядывала в окна…

 – На ней был саван, волосы космами, пальцы скрюченные, а главное, знаешь, что она сказала? Отдай крест.

Услышав это, я вздрогнул, а приятель неожиданно всхлипнул.

 – Я рассказал Петру Ивановичу, и он велел поставить новый крест, свёл меня с плотником. Не спрашивай, сколько я заплатил за свою глупость, но крест вернули, и я думал, что всё хорошо, но вчера, возвращаясь со смены, я увидел её на крыльце – она ждала меня, ты понял? Я тогда влез в окно поскорее, чтобы она не увидела, а сегодня ещё хуже – эта тварь бродила по отделению, заглядывала во все палаты…

 – Так я и поверил, чтобы никто её не заметил! – перебил я, – Ваша сестра-хозяйка настоящий Цербер, она никого постороннего не пропустит.

 – Так это было ночью, во время дежурства!

Антон почти кричал, а затем жалобно проговорил:

 – Может, мне в церковь податься?

Меня резануло словечко «податься». Получается, мы вспоминаем о Боге только в экстренных случаях.

Мы вышли из больницы. Антон повернул в сторону храма с куполами-луковками голубого цвета, изрисованными белыми звёздами. Мой путь лежал в архив.

Возможно, визит закончился бы неудачей, но в это время в архиве находился корреспондент местной газеты, краевед-любитель, и он охотно рассказал мне о купцах Полозовых.

 – Тёмная это история, и семья странная. Ходили слухи, что глава семейства держал в доме наложницу, а потом она куда-то пропала.

Я вклинился в рассказ вопросом, как отнеслась к наложнице законная супруга, и кто она такая.

 – По всем данным выходит, что бедная девушка из городских низов. Купец приглядел её, выкрал и посадил в золотую клетку. А насчёт супруги – кто её станет спрашивать, если она зависит от мужа финансово? И я полагаю, что похоронили возле дома её. Может, аборт, может, горячка.

 – Так это не Марфуша?

Я был потрясён словами краеведа, но у меня в голове не укладывалось – а что же стало с купеческой дочерью?

Краевед порылся в портфеле и достал копию бумаги, датированной тем же годом, что и дата смерти Марфуши.

 – Выписка из церковной книги: Марфа Андреевна Полозова венчалась с Дмитрием Петровичем Мининым, приказчиком. После венчания они уехали в Тобольск, где Минин начал своё дело. Дальше их следы теряются.

Полагаю, дело было так: они стали свидетелями смерти наложницы, и Полозов, зная, что дочь и приказчик тайно встречаются, дал им денег с условием, что они навсегда покинут Сорокино, а под видом Марфуши похоронил бедняжку наложницу.

 – Почему не на кладбище? – спросил я.

 – Он же изображал убитого горем отца, а, если бы церемонию устроить на кладбище, пришлось бы показать, кто лежит в гробу. Священнику, я думаю, купец тоже неслабо отстегнул.

Напоследок краевед добавил:

 – Я, кажется, знаю, как её звали – Анисья, дочь городского сапожника, ушла на базар и пропала. Последний раз её видели возле лавки Полозовых.

На следующий день мы с Антоном взяли отгул и прежде всего заказали заупокойную молитву на имя Анисьи, затем организовали перенос останков бедной девушки на кладбище: для осуществления этого пришлось отдать все сбережения.

После этих действий призрак больше не появлялся и не тревожил нас.