Лилия Синцова (Архангельск). Баба Тася. Это было давно...

Баба Тася (Рассказ из книги "В деревне то было")

Дорога была хорошо накатана, не размыта дождями. Глядя на бе-гущую под колёса дорогу, баба Тася вздыхала:
– Охти-хти-ночки-хти-хти. Посмотри-ко, парничок, – обратилась она к водителю, – вся дороженька-та рострескалась, живого мистечка не видко. Ведь мисеч дожжика не бывало, межень. Травка-та вся в пыле стоит, а листочки сколь серёхоньки у берёзонёк-то. Ох, надо бы дожжика, ох, надо бы.
– Надо, бабушка, да где его взять?

– Вот то-то и оно – где взеть? Ты посмотри-косе, што деетче на Руси светой, – всё нёбо рокетами да самалётами истыкали. Вот и не даё Господь дожжика, куды ишо не вынесё нелёкка, до нёба добралисе, да проводами всё нёбо опутали – лепестричесво сделали. Да я всю жись почти без этого лепестричесва жила, ланпы дороднё светили, а поди-ко, типериче, со светом живём, в каждом дому перевёртыш в угле стоит.
– Что за перевёртыш, бабушка?
– Как што за перевёртыш? Телевизер. Уставя морды в перевёртыш, и дела никакого не делают. Челой вечер просидя, бесстыжи, нет бы роботу какую делали.
– Бабушка, так ведь двадцатый век на дворе.
– И што из того? Роботать надо!
– Бабушка, а ты в гости едешь?
– В гости, родимой, в гости. Правнук в Ольховке у миня родилсе, порато* посмотрить охота, покуль жива ишо да в могуте*.
– А как правнука зовут?
– Охти, парень, имё-то не скоро выговоришь – Кинстатин, кабыть.
– Значит, Костя, верно?
– Верно, верно, – заулыбалась старуха.

Дорога неожиданно упёрлась в деревню. На обочине стоял знак с названием «Ольховка».
– Ну вот, бабуля, и твоя деревня. Тебе куда?
– А мине к Галине да Григорию Поповым.
– Бабушка, к Галине или к Григорию?
– К ним, голубанушко, к ним. Галька-та у нас долго не рожала, я уж думала не дождатче правнука-та, мине уж девятой дисяток, два года назад розменяла.
Водитель понял, что бабка не в курсе обмена жёнами, и решил вы-садить её на нейтральной полосе, возле магазина.
– Бабушка, я не знаю, где они живут. Вон жёнки у магазина стоят, они тебя и проводят.
Баба Тася кое-как выползла из кабины, водитель выгрузил сумку, поставил её на обочину, затем вытащил бабкин батог:
– Держи своего коня, бабушка. Ну, всего тебе хорошего и знакомства с зятем.
– Какого ишо знакомства? – с недоумением спросила старуха.

Но машина с водителем уже умчалась, вздымая пыль колёсами. Баба Тася подошла к женщинам:
– Жёночки, здрастуйте.
– Здравствуй, бабушка.
– Вы не знаите, где Галя Попова живё?
– Не знаем, бабушка. Такая у нас не живёт.
– А как ето не живё? Да она почитай годов с дисяток тут с Григориём проживают.
– С каким Григорием, с Поповым? Так у него жену Татьяной зовут
– С какой ишо такой Татьяной? Галька наша где?
И тут женщины вспомнили про обмен жёнами.
– Так, бабушка, она теперь не Попова, а Панина.
– Вы што ишо такоё выдумываите. Покажите дом где? Я когды-то на свайбе была у них да боле и не бывала, всё Галька с Гришкой сами в гости издили.

– Покажем, бабушка, покажем, не расстраивайся. Только у Гальки нынче один ребёнок, а у Гришки так целых три.
Жёнки поняли, что старухе ничего неизвестно, и беззлобно подтрунивали над ней.
– Вы што ополоумели совсем, откуль у Гришки три робёнка, когды-се у
Гальки один. Сами все заплелись и миня с толку сбиваите. Кажите дом.
– Да вон он, бабушка, через три дома отсюда по той стороне.
– Спасибо, жёночки, поплетусь я.
Баба Тася подхватила сумку на руку и пошла, опираясь на батог, к указанному дому. Она пыталась вспомнить его, но память подсказывала, не то. «Наверно, я всё уж позабыла», – подумала старуха, открывая калитку.

Михаил сидел на крыльце и держал на коленях мальчика чуть постарше годика. «Эвон внучок-то уж большенькой, наверно, ножками бродит», – подумала баба Тася. – Просилась у Катьки отпустить к родяшшёму, так ведь нет, сказала, хватит Гальке робёнка, ишо с тобой водитьче придётче. А чиво со мной водитьче? Я сама сибя обихаживаю*». Она подошла поближе. Михаил с недоумением смотрел на незнакомую старуху:
– Здрастуй, Гришенька.
– Ты что, бабка, какой я тебе Гришенька?
Баба Тася оторопела.
– А где у Гальки мужик?
– Ну, я мужик.
– А тогды Гришка где?
– С Танькой моей живёт.
– Да как ето?

– Да так ето! – Михаил понял, что приехала бабушка Галины, и он не знал, как себя вести и что говорить, да как всё объяснить. Похоже, старуха не в курсе всех событий. И Галина, как назло, ушла за травой для коровы, а он в отпуске и вот, на тебе, подарок судьбы – бабку принесло. Он лихорадочно соображал, как бы поделикатнее всё объяснить старухе.
– Бабушка, присаживайся на ступеньку. Сейчас Галка придёт.
– Какая ишо галка, Галька, где спрашиваю?
– Сейчас придёт, за травой ушла.
В это время в калитку бочком протиснулся одноглазый Егор Сен-чуков. Ему в детстве петух клюнул в глаз, и глаз вытек. Сейчас Егор форсит со стеклянным глазом, который был у него всегда широко раскрыт, в отличие от настоящего. Егор искал опохмёлку.
– Мишка, выпить у тебя есть? Башка трещит со вчерешнего. Нажрался до потери пульса, жёнка с утра хайло дерёт.
– Какой ишо Мишка? – баба Тася с недоумением уставилась на непрошеного гостя. – У Гальки мужика Гришкой зовут.

Егор расхохотался:
– Был Гришка да весь вышел, теперь Мишка тут хозяин.
– Да ты, гопник, што екоё говоришь, когды Галька взамуж за Гришку шла?
– Ой, бабка, ты что, ничего не знаешь?
Михаил толкал Егора в бок, чтобы тот молчал, но Егора повело. Он просто жаждал рассказать всё первым незнакомой гостье.
– Мишка, не толкайся! Бабушка, ты ничего не слыхала, что ли?
– А што я должна слыхать?
– Ой, бабушка, дак ведь они с Гришкой жёнками поменялись.
– Как ето поменялись?
– А вот так, взяли и поменялись. Гришка теперь с еговой Танькой живёт, а Галька – с Танькиным Мишкой. Вишь, какого парничка со-стряпали. А то Гришка не пробирал Гальку, и та не рожала, а вот Мишка в самый раз по ней, – но, увидев поднимающегося Михаила, Егор замолчал.
Баба Тася озадаченно молчала. До неё смутно доходило сказанное Егором, но понимала, что Галька, кажется, сотворила что-то из рук вон выходящее.
В калитку вошла Галина с бехтерём травы за спиной.
– Ой, баба Тася, приехала. Я сейчас.
Она отнесла траву на поветь и подскочила к бабушке, чтобы обнять. Та отстранилась:
– Галька, што ета пьенюга говорит? – она указала на Егора. Тот обиженно отвернулся. – Што он еко мелё, про Гришку? Ты куды мужика подевала, што етот Мишка у тибя дома делаё?

– Баба Тася, это мы с Костиком у него дома, это наш папка, правда, Костик? – она взяла ребёнка на руки.
– Галька, вы што совсем стыд-от потерели, как ето можно жён-ками обминетче? Разе бываё ето на Руси светой? Да разе такотки можно делать?
– Баба Тася, бывает, всё в жизни бывает. С Гришкой у меня не было детей, а тут посмотри, какой у нас сыночек народился.
В это время вбежали в калитку две девочки лет семи и восьми.
– Папа, мы к тебе в гости. Дядя Гриша с мамой и с Дашкой к ба-бушке пошли, а мы не захотели. Можно мы с Костькой поиграем?
– Можно, девочки, – улыбнулась Галина. – Познакомьтесь – это баба Тася, а это Вика и Маша.
– Какая я ним ишо баба Тася? Да ну вас всех к лешому, домой поеду. Галька, в сунке гостинцы да одёжа робёнку. А миня отправляйте домой.
– Да на чём же мы тебя отправим? Сегодня уже ничего не пойдёт в вашу сторону. Ночуй у нас хоть ночку. Завтра на почтовой машине и отправим.
– Греховодники бесстыжие, – не могла успокоиться баба Тася. – Такого на веку я ишо не вѝдывала. Осподи, прости ты них бестолковых, не ведают што и творят.
К ней подошёл Костик, она погладила его по головке. На глаза у старушки навернулись слёзы. Она утёрла их дрожащей рукой, посмотрела на людей, что стояли около её у крыльца, и проговорила:
– А ничего, хорошой парничок получилсе. Ладно, погошшу у вас малёхонько, страмины вы этакие.

Это было давно… (отрывок из повести)

ГЛАВА 4
(Крестьянская свадьба в северной деревне)

Воскресное октябрьское утро было неприветливым и хмурым. Ещё вчера по небу низко тянулись серые тучи, и казалось, что они вот-
вот зацепятся за крыши домов. К вечеру поднялся ветер и пошёл мелкий нудный дождь. А к утру вдруг ударил мороз, и лужи перед домом затянуло тоненьким ледком.
Анна Ивановна обряжалась со скотиной, Маня хозяйничала у стола, готовя завтрак, а Афанасий Петрович сидел с цигаркой у печки,
смотрел на огонь, и выпускал едучий дым от махорки прямо в печку. Он сегодня собрался в согру* к озеру Светик за ивовыми вицами для морд*, пока ещё лодка не вытащена на берег. Скоро Нюма станет,
тогда придётся ждать хорошего льда на реке, а к тому времени может и снегу кинуть, и придётся брести по колено в снегу. А вичье срочно надо.

Наступит зима, и он долгими вечерами, при свете керосиновой лампы, будет плести морды для ловли рыбы. У Афанасия Петровича два еза* на Нюме, один под Глинником у рёлки, а другой под церквями. Да под церквями ез он продал Степану Егоровичу Рудакову. Продал за бесценок, сказав тому: «Ладно, забирай, куда мне с рыбой-то. Не хрен
нас и едоков. А у тебя эвонде* семеро по лавкам, да пять на печи».
Поставить ез на реке дело довольно трудоёмкое. Ещё с берега Афанасий Петрович начал забивать сосновые, заострённые топором колья, параллельно друг другу, оставляя между ними небольшое, сантиметров в пятьдесят, расстояние, которое забивалось ветками, хвоёй и плотно утрамбовывалось ногами. И так через всю ширину реки.

В нескольких местах этой запруды делались так называемые ворота – забивались широкие доски, или толстые парами колья в дно на ширину морды, а сверху на них прибивалась доска, на которую рыбак вставал на колени и багром подцеплял и вытаскивал морду с рыбой на лёд.
Рыба хорошо зимой ловится во время ледостава, скатываясь в ямы, по причине нехватки кислорода. Вот тут-то у Афанасия Петровича ез и стоит. А морды у него двух видов: попускны̀е и противны̀е.
По̀пуск – это осенний ход рыбы при первом ледоставе. Ей в то время не хватает кислорода и она скатывается в ямы на реке, а там для рыбки уже приготовлены морды. Попускны̀е морды смотрят по течению, а противны̀е, – против течения, рыба, когда ходит взад-вперёд, то попадает в те или другие морды. Особенно при по̀пусках зимой хорошо рыба ловилась. Афанасий Петрович занимался рыбалкой в соответствии с лунными фазами, и, глядя на луну, знал, когда ожидать большой улов.

Маня накрыла на стол и пригласила родителей завтракать. Угощение было немудрёное, но зато сытное. На столе стояла мучница, чугунок с картошкой в мундире, шаньги со сметаной, рыбник с присоленной щукой, и шумел самовар, с чайником на конфорке. Афанасий Петрович с утра любил похлебать мусенки с очищенной от кожуры картовиной. Лучшего блюда для завтрака и не придумаешь – сытно и вкусно. Зная это, Анна Ивановна старалась почаще заваривать кипятком из самовара, разведённую в тёплой воде с щепоткой соли муку для
мучницы. После завтрака Маня стала убирать со стола, а Анна Иванов-
на взглянув в окно, сказала:
– Батько, погляди-ко, а к нам сва̀ты кабыть. Да пошто стогораннёго?
У Мани и чашка выскользнула из рук.
– Маня, ты что такая пахарукая*? Посудина-то денег стоит.
– Я случайно, мама.

Собрав осколки в фартук, она посмотрела в окно. К дому направлялась известная на деревне сваха Настасья-бобылка, так и не побывавшая
замужем и зарабатывающая себе на жизнь сватовством девок. Рядом с ней вышагивал Пётр Тимофеевич Гнездов, отец Пашки Гнездова – здоровенного парня, с отвисшей нижней губой и пудовыми кулаками.
– Да пошто сам-от Пётр Тимофеевич идёт, свата не нашлось что ли? Денег, наверно, на свата пожалел, – удивилась Анна Ивановна.
Пашка был горяч в работе, а ещё он не чурался прихватить чужое и всё, что худо лежит и нёс себе в дом. Дом у Петра Тимофеевича был, как большой сундук, набитый доверху всяким добром. Пашка на деревне слыл завидным женихом, но девушки его побаивались, сколь горяч был он в работе, столь горяч Пашка был и в драках на игрищах. Он не прощал никому обиды, и мог отомстить, подкараулив обидчика где-нибудь наедине.

У Мани сердце заколотилось, как у птички в клетке. Она с рёвом бросилась отцу в ноги:
– Татушка, родимый, не отдавай за Пашку! Пожалей, татушка!
– Успокойся, Маня, иди к себе, и не высовывайся, пока не позову.
– Мамонька, – заливаясь слезами, бросилась Маня матери на шею. – Пожалей хоть ты меня, мамонька, не отдавайте за Пашку, как жить-то с постылым буду?
.– Поди, поди к себе, – отодвинула дочь Анна Ивановна. – Как тата скажет, так и будет. Меня ведь тоже не спросили, когда замуж-то отдавали. Да вот, двадцатой годок с батьком живём миром да ладо̀м.
Ушла Маня в свою горенку, упала на кровать и забилась в плаче птицей раненой. Как же так, да пошто Пашка-то к ней. Вон сколько девок на деревне, любая радёхонька была бы попасть в такое житьё, как у него. Ан нет, он её, Маню выбрал. То-то на гуляньях всё смотрел на её, словно кот мартовский, да губу свою облизывал. Ведь и воймушки тогда не воймовала*, что сватать он её задумает. Ох, судьба -судьбинушка, да нешто тата не пожалеет дочь свою одина̀кую*? Хорошо, что отец Пашкин сам идёт, а то бы и не знала, за кого сватают.

Брякнуло колечушко у дверей на крыльце, потянула сваха за верёвочку, двери отворились в сени.
– Проходи вперёд, Пётр Тимофеевич, ищи скобу от дверей, покуль я ворота не закрыла.
Тот потянул за скобу, и гости вошли в избу. Перекрестились у порога на иконы в большом углу и по одной половице прошли под матицу,
и остановились, ожидая приглашения хозяев сесть на лавку. Если хозяева пригласят – сватовство продолжится, а если нет, то придётся уйти обратно, несолоно хлебавши.
– Здорово живёте все крещёные.
– Здравствуйте, гости дорогие.

Наступило неловкое молчание. Афанасий Петрович не торопился пригласить гостей сесть на лавку. Потоптавшись под матицей, Настасья завела разговор:
– Прослышали мы, Офонасий Петрович и Анна Ивановна, что у вас товар есть, а у нас есть купец-молодец. И надо бы нам этот товар у вас приобрести. Что вы нам скажете на это? Какой ответ дадите?
– Гости дорогие, садитесь на лавку, давайте поговорим, бывает и сторгуемся, – предложил Афанасий Петрович.
Настасья плюхнулась на лавку, рядом степенно опустился Пётр Тимофеевич.
– Наш-от товар ещё кабыть маловат летами, кабыть рано ещё отдавать него в чужие руки, – продолжил разговор Афанасий Петрович

– Дак в самой раз, Афанасий Петрович, я за ваш товар дам кобылу жеребую с телёгой, – посулил Пётр Тимофеевич.
– Да, оно, кобыла, конечно хорошо, да только наш товар сто сот стоит. Давайте-ко садитесь за стол, попьём чайку, да поговорим.
Услышав это, Маня ещё больше залилась слезами. Раз тата к столу пригласил, значит, отдаст её за Пашку.
– Анна, принеси чего-нибудь покрепче, да рыжиков – закусить.
Анна Ивановна принесла шкалик водки, и навалила полную крынку солёных рыжиков, нарезала каравашик крупными ломтями и опустилась на стул. Она тоскливо подумала, что вот сейчас за рюмкой водки отец и решит судьбу единственной дочери. Незаметно фартуком
смахнула набежавшие слёзы. «Ох, отдаст, отдаст за Пашку, эко богатство Петруня посулил. Отдаст, как пить дать, отдаст».

Афанасий Петрович налил всем по рюмке водки и пригласил выпить. Настасья с Анной пригубили, а мужики дёрнули до дна. Пётр Тимофеевич крякнул, вытер усы и подцепил на вилку скользкий рыжик. Отправив рыжик в рот, с удовольствием им захрустел, закусывая сверху ломтём свежеиспечёного каравашка.
– Ну, что, пришли на двух ногах, давай ещё по одной, – предложил Афанасий Петрович.
После второй рюмки Пётр Тимофеевич почувствовал уверенность в том, что сговор состоялся, и поэтому спросил у хозяина:
– А что, Афанасий Петрович, готовы ли у тебя деньги на здарьё, на дары то есь, да на вино на свадьбу. Сегодня невесту и пропьем? Вот ней жених колечушко посылает, а от вас бы платок нужён. Не гоже обычай нарушать.
– Не гоже, Пётр Тимофеевич, да только дѐнег я не наготовил, гости-то вы нежданны. Завтра и ответ вам дам, завтра приходите.

– Ладно, завтра, так завтра. Мы завтра с женихом придём, невестина житья посмотрим, и Богомольё заодно устроим. Ну, что по рукам?
– По рукам завтра будет. А пока прощевайте, гости дорогие мне это дело ещё обмозговать надо.
– А как жё без чайку-то? – спросила Настасья. – Надо бы чайку на дорожку попить.
– Анна, наливай чаю гостям, самовар ещё не остыл.
Анна налила всем по чашке чаю, проворно нащипала сахару от большой глызы, принесла из шкафа тарелку с шаньгами, смазанными маслом и густо посыпанными по донышкам толокном. Гости с хозяевами выпили по чашке чаю. Настасья свою пустую чашку перевернула на блюдце, а сверху на донышко положила огрызочек сахару:
– Завтра на сговоре и допью.

Сваты ушли. Афанасий Петрович, волнуясь, достал кисет, оторвал от свёрнутой газеты небольшой кусочек и, насыпав махорки, свернул козью ножку, или, по-простому – цигарку. Сел к печке, приоткрыв задвижку. Достал махонький, едва тлеющий уголёк, прикурил, покидал уголёк с ладони на ладонь и кинул обратно в печку. Он молча сидел, курил и ворочал думы-думушки в голове. Анна Ивановна снова убирала посуду со стола. Наконец, вытерев руки о фартук, она подошла к мужу и с тревогой в голосе спросила:
– Ну, что, Офоня надумал?
– Уйди, Анна, не знаю, что и решить. Буду думать до завтрева.
– Жалко, Манюшку.
– Самому жалко. Да ведь когда-то надо взамуж девку отдавать.
– Дак не за Пашку же.
– Поди, обрежайся, не лезь, куды тебя не просят. Да сходи, посмотри Маню-то, как она тама?

Анна Ивановна вздохнула, утёрла невольные слёзы и пошла в го-ренку к дочери. Та с опухшими от слёз глазами лежала на кровати.
– Манюшка, дитетко, да пошто ты эдак убиваешься? Ведь не медведь дерёт, а мужик берёт. Как тата решит, так и будет, дитетко. Воля отцова прежде всего.
– Мамушка, не отдавайте. Вёснусь парень топецкой посулил сватов заслать.
– Вёснусь*! Дак сейчас осень на дворе, деушка, и где он, парень-то этот? Что в Топсе своих девок нету? Сколько ждать-то будешь?
– Мамушка, ещё маленько подожду. Не хочу за Пашку. Что тата сватам сказал?
– Чтобы завтра приходили за здарьем, да за ответом.
– Что такое здарье?
– Да это дары свадебные. Деньги на них должен давать невестин отец. А потом бьют по рукам, да литки* пьют, то есть невесту пропивают, а потом едут смотреть женихово житьё, и опять празднуют.
– А пошто тата сегодня это не сделал? У него ведь есть деньги.

– Видно решил ещё сутки подумать. Ты не лезь к нему с рёвом-то. Слово его – закон для тебя. Успокойся, Манюшка, твой топсянин – журавель в небе, а Пашка – синица в руках, рядышком живёт, недалеко уедешь, каждый день видеться будем.
– Да не люб он мне, мамушка.
– Дак я тоже была просватана за Офоню. Да разве худо мы с ним живём? Тата твой пальцем меня не трагивал за всю жизнь, да и я к нему привыкла, есть ли она эта любовь? Кто её выдумал? Люди всё это выдумали. А на самом деле нету ни какой любови, бабья жалость одна.
– Есть, мамушка, есть. Запал он мне в душу, и нет ни какой силушки, чтобы выбросить его оттуда.
– Манюшка, да ты и имечко негово не знаешь.
– Знаю, как не знаю. Тёта Таля сказала, что Андреем его зовут, а фамилия Бурмагин.
– Ладно, не реви. Утро вечера мудреняе, завтра всё узнаешь.

Анна Ивановна поднялась и вышла, а Маня отвернулась к стене, да так и пролежала до самого вечера.
В семь часов родители сели ужинать. Маня к столу не вышла.
– Анна, где Маня? – спросил Афанасий Петрович. – Зови ись.
– Маня, пошли ужинать, – позвала дочь Анна Ивановна, заглянув к дочери.
– Я не хочу, мама, – ответила дочь.
– Не для харчу, а для чести. Иди, давай, не то батько осердится.
Зарёванная, с опухшим лицом, Маня вышла к столу.
– Что это за слёзы? – спросил отец. – Что это за представленье? Радоваться надо, когда замуж зовут. Вековухой захотела остаться?
– Тата не хочу за Пашку. Не люб он мне.
– Хватит разводить антимонии, ешь давай. Матка и так сегодня все дела сама переделала, тебя не потревожила. Ужинай давай.
Маня нехотя пожевала картовину с груздем, попила чаю с глызкой сахару, и направилась обратно, в горенку.
– Куда это ты? – остановил её отец. – А со стола кто уберёт?
Маня вернулась и села на своё место. Родители отужинали, и она убрала со стола, вымыла посуду, подпахнула веником пол, вышорканный добела голиком с дресвой, которую Афанасий Петрович добывал из перегоревших на каменке банных камней. По ним только стукни обухом топорика, камни рассыплются на песок – дресву. Прибравшись, Маня опять ушла к себе. Она снова залилась горючими слезами, Выплакавшись девушка не заметила, как уснула.

Лилия Синцова.
Повесть напечатана в книге Марьины заботушки"