Тайна красной мельницы
Город был похож на лоскутное одеяло, которое изгрызли мыши: вывески на разных языках, облупившиеся фасады зданий и непроглядная тьма, стоило лишь отойти на пару саженей от центральных улиц. Улочки — кривые, мостовые — местами булыжные, местами грязь со щепками, дома — одноэтажные, с резными наличниками и покосившимися крылечками. Город числился уездным, где что ни дом, то история; что ни переулок, то привидение.
Фонарщик Карп, сухощавый и жилистый, напоминал старый фонарный столб, который сам же и обслуживал. Его лицо, изборожденное морщинами, как кора дуба, всегда хранило выражение легкого недоумения. Кожаная сумка с фитилями и жестянкой масла хлопала его по бедру, а длинная лестница на плече придавала ему вид богомола-переростка.
Старик шёл по главной улице, приглушённо постукивая крюком по столбам. Газовые рожки светильников один за другим вспыхивали мутным, желтоватым сиянием, разгоняя сырую июльскую тьму. С севера тянуло речным холодом и тиной. Где-то далеко, за городским парком, голосили голодные чайки.
— Ишь, сырость разгулялась, — ворчал Карп, пробираясь по мосту через реку. — При царе туман скипидаром не вонял...
На берегу, словно раненый исполин, возвышалась старая водяная мельница. Сложенная из темно-красного, как запекшаяся кровь, кирпича, она стояла здесь, видимо, лет сто. Огромные каменные жернова, выставленные во двор за ненадобностью, поросли лишайником и походили на надгробия великанов. Внутри здания что-то натужно скрипело, хотя колесо давно замерло в тине.
Ночь была безлунная, облака висели низко и тяжело, будто их кто-то нарочно придавил к крышам. Карп не любил этот участок. Лампа в фонаре на мосту, который вёл прямо к мельнице, часто гасла сама собой, хоть он и менял фитиль исправно. Горожане шептались, что мельница забирает себе свет, но фонарщик в подобные разговоры верил неохотно. От того ли, что ему приходилось каждую ночь ходить возле этого проклятого здания, или от того, что он слишком хорошо знал: всё странное в городе почему-то рано или поздно встречается ему.
Сегодня же лампа на мосту не просто погасла — света не было видно даже вблизи, будто сам воздух поглотил его в темноту.
— Опять, — буркнул Карп, ускоряя шаг. — Чтоб тебя…
Сапоги скрипели по редким доскам, река внизу тихо перекатывалась, цепляясь за гнилые сваи. Подойдя к середине моста, он вскинул фонарик, стараясь заглянуть в темноту, где должен был стоять светильник-истукан. Свет фонарика слабо прыгнул по столбу — и тут же словно провалился в чёрное.
На том самом месте, где обычно мерцал тусклый круг света, теперь стояла неясная, громадная тень. Она была гуще ночи и плотнее тумана, словно вырезанная из самого мрака. Карп на миг подумал, что это всего лишь обман зрения. Пока тень не шевельнулась.
Сначала из чёрной массы выступила морда — вытянутая, блестящая, как мокрый камень. Рыло размером с обеденную тарелку нервно подёргивалось, обнажая жёлтые клыки, загнутые до самых глаз. А глаза… в них не было зрачков, лишь ровное, багровое свечение, в котором Карпу почудились отблески адских кузниц.
Тень обрела очертания: мощная грудь, вздымающаяся щетина, тяжёлые копыта, темнее, чем вода в мутной реке. Чёрный кабан стоял посреди моста, загородив дорогу, и смотрел прямо на фонарщика.
Вдруг зверь издал звук, средний между хрюканьем и человеческим хохотом, и кинулся на фонарщика. Гнилой запах болотной тины ударил в нос. Карп, проявив несвойственную возрасту прыть, отпрыгнул за столб, но кабан развернулся на месте с грацией кошки. Когда клыки уже рвали полы его шинели, фонарщик, не найдя иного выхода, сложил пальцы в дрожащий треугольник.
— Господи Иисусе… — прошептал фонарщик и машинально отступил на шаг.
Кабан двинулся вперёд. Доски моста под ним не скрипнули и не застонали, но Карп отчётливо услышал глухой цокот копыт — как будто под ними был каменный пол. Огненные глаза разгорались всё ярче. За всю жизнь фонарщик повидал немало пьяных драк и уличных полубезумцев, но никогда ещё не ощущал такого липкого, почти осязаемого ужаса. Казалось, сам дьявол испытывает его.
— Отойди… — голос у него сорвался. — Пошёл вон… ступай отсюда…
Кабан лишь повёл головой, и в этот миг Карп подумал, что животное сейчас накинется — собьёт его в реку, а может, сомнёт, переломает, как сухую ветку. Всё внутри похолодело. Ноги сами собой стали пятиться, а за спиной фонарщик уже чувствовал пустоту — там начинался обрыв.
Забыв про всё на свете, старик сгрёб пальцами воздух и стал судорожно креститься. Пальцы дрожали, крест получался неровный, смазанный, но он упрямо водил ладонью и шептал:
— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа… избави… избави…
Карп и неведомого зверя осенил крестным знамением — раз, другой, третий. Чёрный кабан поднял голову, хрипло втянул воздух. Его силуэт начал расплываться. Щетина зашевелилась и превратилась в струйки дыма. Тело рассыпалось на клочья темноты, как бумага, брошенная в огонь. Мгновение — и вся эта масса вдруг вздыбилась чёрным столбом, ударила вверх. На месте кабана выросло плотное чёрное облако, бесформенное, словно копоть, сорвавшаяся с трубы. Оно закрутилось, потянулось к небу, которое с шипением всосало его в себя.
Карп дёрнул головой, зажмурился от ужаса. Когда решился открыть глаза, перед ним была лишь пустая мостовая, тусклые доски да столб с погасшей лампой. Река внизу мирно шуршала, как ни в чём не бывало. Красная мельница зловеще высилась над ним. Чёрного кабана не было.
Фонарщик тяжело дышал. По спине стекал пот, рубашка промокла до нитки. Он постоял ещё немного, оглядываясь, ожидая, что тварь выпрыгнет из-под темноты мостовых досок, может, из-за угла мельницы. Но тьма молчала.
— Всё… довольно… — прохрипел Карп. — Чёрт с ним, с этим столбом и этой мельницей…
Он порывисто развернулся и почти бегом припустил в сторону трактирной площади. Фонарь в руке качался, вычерчивая в темноте кривые, дергающиеся круги.
К трактиру «Кривой окунь» Карп добрался едва живой. Сквозь мутные оконца лился тёплый, успокаивающий свет. Внутри гоготали, брякали кружками, ругались ленивые возницы и артельщики. В углу скрипело домино, у печки перешёптывались.
Фонарщик ввалился в зал, переводя дыхание, запах горячего пива и капусты ударил в нос. Кто-то обернулся, хмыкнув:
— Гляньте, сам Карп, наш светоч ночной.
Архип, трактирщик, в замасленном переднике, поднял голову от бочки:
— Ты что, Карп, упыря увидел?
— Может, и увидел, — глухо ответил фонарщик, усаживаясь за ближайший стол, заваленный рыбьей чешуёй. — Дай чего покрепче. И не спрашивай…
Но спрашивать всё равно начали. За соседним столом громко кашлянул Фадей, бывший сапожник, теперь — кладовщик при амбарах. Он был длинный, как жердь, сутулый, с жилистыми руками и тонким, насмешливым лицом. Нос — острый, глаза — хитрые, губы вечно приподняты в кривой ухмылке. Лысоватый, с короткой бородкой, он числился давним знакомым Карпа.
— А ну, рассказывай, — сказал Фадей, подсаживаясь к фонарщику. — У тебя лицо, как у того, кто мимо кладбища шёл, а там из-под каменной плиты кто-то рявкнул.
Трактирщик принёс кружку с горячей настойкой. Карп сделал несколько больших глотков, пока не обжёг горло, и лишь потом, с усилием выдавил:
— На мосту, у красной мельницы. Чёрный кабан… здоровенный, как бык. Глаза горят, смердит… Встал, дорогу заступил. Я — крестом его, а он… облаком, чёрным, в небо…тююю…и нет его. Только дорога чистая. Ни следа, ни грязи, ничего.
За ближайшими столами притихли. Кто-то издал смешок, но смех вышел вялый.
— Тааак, — медленно протянул Фадей, почесав щёку. — Слушай, так ты свинью из городской сказки встретил!
— Какой ещё сказки? — раздражённо поднял брови фонарщик. — Я в сказки не верю.
Фадей криво усмехнулся:
— Да как сказать. У нас в городе есть свои чудные истории. Ты, видно, не слыхал про красную мельницу?
В углах трактира зашептались. Карп, ещё не успевший отдышаться как следует, кивнул. Фадей сделал глоток, гулко поставил кружку на стол и подвинулся ближе.
— Слушай. Я ещё мальцом был, но от отца много чего наслушался. Он строил ту мельницу, красную. Пан знаешь, какой был? Скверный. Жадный, как церковная крыса. Всего ему было мало: и муки, и зерна, и денег. Ходили слухи, что он не только крестьян обдирал, но и с нечистью дружбу водил. Тогда так считали: чтоб дело пошло, нужно его чем-то «подкормить». Одни петуха живьём в фундамент кидали, другие — ещё какую живность. Мол, свяжешь дело с жизнью — и будет дело живым, крепким.
— Знаю я эти побасенки, — буркнул Карп, но внутри у него всё похолодело: ночной кабан снова всплыл перед глазами.
— И наш пан, — продолжил Фадей, будто не услышав, — решил укрепить свой бизнес. Поехал он к колдуну, старому цыгану, что в деревне жил. И цыган тот, по слухам, сказал ему: «Хочешь, чтоб жернова твои никогда не простаивали, чтоб мука сыпалась, как снег зимой, а с нею и богатство — положи под мельницу то, что кормится твоим же хлебом».
— Неужто человека? — мрачно спросил Карп.
— Пан, говорят, сперва хотел сироту какого, нищего туда сунуть, чтоб никто не искал. Да видать, то ли жалко стало, то ли опасливо. А потом ему этот цыган шепнул: «Зверя возьми. Зверь — не человек, но живой. И хлебом твоим кормится». Так или иначе, накануне последней кладки фундамента привезли большого чёрного кабана.
Фадей тяжело вздохнул.
— Отец мой тогда как раз на смене был. Рассказывал, что кабан тот странный был: глазом косит, людей понимает, будто. Не рвётся, не орёт, а смотрит. Как вытащили его с повозки — он сразу к яме подошёл, где основание под стену было, выдохнул и застыл. Каменщики меж собой шептались: «Нехорошо, нехорошо это». Отец мой хотел уйти, да мать потом уговорила, денег не было…
— И что? — не выдержал Карп.
— А то, — глаза Фадея потемнели, — что пан пожалел крови человеческой, но от жадности своей не отступился. Приказал кабана того в фундамент загнать. Как — не знаю. Одни говорят — ударами забивали, пока не свалился. Другие — что яму поменьше вырыли, бока досками ему обтянули, чтоб выбраться не мог. Отец только помнил: кабан не кричал. Молча копытом землю рыл и смотрел на людей. Как его замуровывали — отец до конца видел, не выдержал, ушёл за конюшни.
— Сказки, — тихо сказал кто-то в углу, но голос прозвучал неуверенно.
— Сказки, не сказки, а мельница та — с год на год только богатела, — подытожил Фадей. — Мука из неё шла ровная, белая, как снег. Прибыль — как вода текла. Пан потом ещё две мельницы строить хотел, да не успел, в деревню ехал и с лошади упал. Шею себе свернул. Говорили, что кабан ему во сне приходил перед этим. Огромный, чёрный…
— А потом революция, — вставил трактирщик Архип, — мельница сначала в кооператив ушла, после её вообще забросили. И с тех пор там темнота завелась. Не простая, а… с хвостиком.
В трактире повисла тишина, лишь поленья потрескивали в печке. Карп всё ещё ощущал запах сырой земли у себя в ноздрях.
— Я его видел…как тебя, — выговорил старик. — На мосту. Он что…из фундамента… вылез?
— Не вылез, — спокойно ответил Фадей. — Ты не кабана видел, а то, что от него осталось. Душа твёрдому не покоряется, камень — это камень. Но когда душу к нему привязали, да ещё под покровом жадности, вот и получился не зверь, не человек, а… тень. И ходит она там, где мельница свою силу черпает: возле воды, у мостов, по ночам, когда фонари твои пытаются темноту разогнать. Сторожит…
Карп не сразу заметил, что левая рука его всё ещё судорожно сжимает крест — маленький, медный, висевший на шнурке под рубахой.
— Я его крестом прогнал, — прошептал фонарщик, словно оправдываясь. — Осенил… и он исчез.
— На время, — ухмыльнулся Фадей. — От креста зверь да бес шарахается. Но он не совсем зверь и не совсем бес. Он — то, что люди сами себе придумали. От этого не убежишь, не отмахнёшься. Пока стоит мельница — будет и он…
Карп допил свою настойку, попрощался с Фадеем и отправился домой. Ночной воздух казался густым, как гороховый суп, а брусчатка под ногами жила своей жизнью – то вздымалась волной, то внезапно уходила в сторону. Его шаги были неровными и тяжелыми, а мысли – мрачными. Лестницу в каморку пришлось штурмовать трижды. На четвёртый раз он вполз наверх на четвереньках, победно повизгивая от каждого удачного подтягивания.
Фонарщик завалился в кровать, когда небо уже начало светлеть. Он долго не мог уснуть, ворочаясь на жёстком тюфяке. А когда забылся тревожным сном, ему причудилось, будто кто-то в углу комнаты громко чавкает.
Утро выдалось не из лёгких. Голова у Карпа болела. Вместо привычной в таких случаях тяги к щам его вдруг непреодолимо потянуло к гнилым яблокам. Неожиданно для себя он издал басовитое хрюканье. Одеяло показалось невыносимо тяжёлым. Старик попытался откинуть его рукой, но перед глазами промелькнуло чёрное раздвоенное копыто. Он скатился с кровати, грохнувшись на пол массивной тушей весом в добрых пять пудов. В мутной печной заслонке отразилось не заспанное лицо Карпа, а суровое рыло чёрного вепря с маленькими налитыми кровью глазами.
Красная мельница отыскала нового сторожа...
