Первоапрельские нешутки

   Первоапрельским вечером большой (по комплекции) писатель Феофан Кальсоненко возвращался домой злой, недовольный, с чувством чего-то недоделанного. Точнее — переделанного… Сразу оговорюсь, внимательный читатель: явно редкостная фамилия моего достойного героя, разумеется, вымышленная. Если бы я назвал его, к примеру, Волковым, Зайцевым или Соболенко, — непременно сел бы в грязную лужу. Ведь однофамильцев братьев наших меньших — пруд пруди: по сотне «голов» на квадратном километре! Представляете, как они завозмущаются, затопают нижними конечностями; а некоторые и верхние — пустят в дело. Мол, оклеветал, на смех поднял, опозорил… Хотя и Кальсоненко какой-нибудь может объявиться — да ещё, так сказать, с графскими кровями. И что прикажете мне, бедолаге, делать?

Правда, была у меня надёжно-шальная мысль — «обозвать» Феофана, предположим, Клиторенко; чем не стопудовая гарантия? Но тут вспомнилась мне слабая половина рода человеческого в нежных личиках женщин, девушек и примкнувшим к ним девственниц. Тут уж точно пришлось бы вашему покорному слуге искать пятый угол в любовном треугольнике… Потому пусть наш лирический герой продолжает свои жизненные страдания в брутальном образе Кальсоненко.

Повторюсь: шагал-пошагивал Феофан домой малость не в своей тарелке после читательской конференции, посвящённой выходу в свет его очередной книги. Он рассказывал школьникам об истории её написания, прообразах героев. Затем, как обычно, ребята делились впечатлениями о прочитанном, задавали вопросы. Тут встаёт одна хорошо ему знакомая девочка и говорит:

— Книжка мне очень понравилась, но почему вы, дядя Феофан, не приходите больше к моей маме в гости?..

Лицо дяди Феофана, естественно, активно порозовело и стало походить на запрещающий сигнал премудрого светофора. Юные читатели тоже оказались мудрыми и содержательно зааплодировали — вместе с улыбающейся завбиблиотекой.

Кстати, ровно год назад, тоже первого апреля, в очередной раз став автором развесёлой книжки («Пифагоровы штаны»), Феофан снова вошёл в историю (точнее, влип в неё!). Главный редактор, потрафляя самолюбию писателя, предложил ему провести в редакции своеобразную авторскую летучку и прочитать несколько лучших рассказов из нового издания (актуально ведь — первоапрель!). И Феофан не возражал, даже обрадовался; от неплохого гонорара он активизировался, раздался вширь, и его обидчивые брюки с трудом удерживали в своей ненадёжной оболочке авторские раздобревшие чресла. Раскрывая на нужной странице «Пифагоровы штаны», автор нечаянно уронил увесистый томик на пол; по-юношески нагнувшись за ним, вдруг услышал специфическое потрескивание расходящегося шва штанов (не Пифагоровых, а собственных!). А сзади сидела Афродита Панталоновна (уж, простите, называю её псевдонимом), к которой он испытывал чувства не только платонические… Очень смутно Кальсоненко помнит, как провёл «летучку», как выбирался из актового зала, как добежал до квартиры…

Вот и сегодня маститый автор уже подходил к своему дому, и тут это видение — почти брюлловская картина «Девушка, собирающая виноград»: женщина — кровь с молоком, правда, не у виноградной лозы, а в освещённом окне на втором этаже соседнего здания. Она, вероятно, задвигала штору перед сном, ещё не успев облачиться в ночную рубашку, но уже сняв с себя всё предшествующее. «Каков сюжет!» — привычно подумал Феофан, и, едва переступив порог холостяцкой квартиры, забыл о треволнениях тяжёлого, нервного дня, конфуз в библиотеке и протянул руку к ручке с фиолетовой пастой…

Прожурчала мелодия рая

По моей легкокрылой душе —

Я узрел в предсиянии мая

Образ твой на втором этаже.

У окна пылко-белые плечи

Мрамореют в тоске неглиже,

Словно робко горящие свечи

В полусне на втором этаже.

Вот обжечь бы твой мрамор губами,

Будто холод стекла в витраже,

Иссластить поцелуе-словами

Твою грусть на втором этаже!

Ослепиться бы трепетным взглядом,

Прикоснувшись душою к душе,

И услышать дыхание рядом

На чудесном твоём этаже!..

В мираже

Застывает уже

Неглиже

На втором этаже…

После очередного первоапрельского недоразумения, идя на работу в редакцию, Кальсоненко опустил конверт в почтовый ящик квартиры, хозяйкой которой, как он рассчитывал, была героиня его бурного поэтического вдохновения. Отсутствие замка на ящике красноречиво свидетельствовало, что мужская рука здесь пока не завелась. «Значит, заведётся», — обрадовано подумал Феофан.

Вечером он вновь увидел свою пассию: она сверкала в «телевизоре» окна голубым платьем с блёстками и обжигающим румянцем на щеках. И снова в нём вспыхнул поэтический пыл… Назавтра он вложил в конверт шоколадку и краткое, почти фамильярное «сопроводительное письмо»:

«Чтоб был в твоей жизни

Порядок и лад,

Не плачь и не кисни,

А «клюй» шоколад»!

Пробежали прохладные выходные дни, в течение которых Кальсоненко от подъездных старушек узнал, что зовут незнакомку из соседнего дома Евой Георгиевной; она, увы, разведена, живёт с дочкой и… собачкой; даже видел её из окна, идущей, вероятно, в магазин. Но сердце молодящегося пиита забилось волнительно-радостно…

Это же случилось и утром в понедельник, когда Феофан спешил на работу, обгоняя менее торопливых прохожих. Сердце его забилось волнительно-радостно ещё перед тем, как он увидел её. По походке она была Ева, а по фигуре — действительно Ева Георгиевна. «До остановки так много хороших слов успею сказать этой прелестнице!» — мечтательно подумал Кальсоненко и, поравнявшись с нею, в волнении произнёс:

— Доброе утро, Евушка…

Вздрогнув, она повернула голову. Из-под шляпки на поэта с удивлением воззрились два василька, под одним из которых… багровел огромный синяк.

— Так вот вы какая! — смешавшись, промямлил невпопад Кальсоненко.

— Так вот ты какой! — без тени смущения и озорно воскликнула «Евушка»… Ева Георгиевна…

P. S. Незадолго до очередного Дня смеха ведущий редактор издательства сообщил Феофану Кальсоненко радостную весть: мол, через несколько дней выйдет в свет его новая книжка «Подштанники с подвязками»; только авторская радость быстро сменилась настороженной озабоченностью: чем обернётся ещё одна первоапрельская оказия? Ведь лишь недавно он избавился от последствий предыдущей — поменял местожительство из-за Евы, пардон, Георгиевны; точнее, её эротической многовекторности… Впрочем, решил помудревший Феофан, Пифагоровы штаны пусть остаются Пифагоровыми штанами, подштанники — подштанниками, но на вечерние окна соседних домов засматриваться не стоит…