Сказы деда Матвея

Частенько ввечеру дед Матвей выходил на завалинку, и вокруг него собиралась соседская ребятня.

Дети любили слушать его истории и раздумывали: сказку или быль им поведал дедушка?

Вот и сегодня Матвей уселся на лавочку, согретую дневным солнцем, и глянул на притихшую детвору.

― Что, сорванцы, ждёте рассказок?

Ну так слушайте и учитесь мудрости народной.

Егорка-дурачок и чудо-лапти

В далёкой-далёкой деревеньке, что спряталась среди густых лесов да широких полей, жил паренёк по имени Егорка. Сказывали люди об нём: «Силой Бог Егорку не обидел, а ума-то чуть-чуть дал! Всё отдаст первому встречному». Потешались над ним соседи, но не понимали они, какой светлой и доброй души был парнишка.

Жил Егорка с матушкой в старенькой избушке на самом краю деревни. Занимался тем, что драл лыко да лапти плёл. А лапти у Егорки не простые, а волшебные — с любовью сделанные. Кто их примерял, тот силы прибавлял: рабочему человеку в тяжёлых трудах это ох, как нужно!

— Деда, а что такое лыко? — перебила Алёнка, широко раскрыв глаза.

— Когда снимешь с молодого деревца липы или берёзы кору, под ней будет мягкая древесина. Если потянуть её — получится полоска, которую можно гнуть. Вот из неё и плетут лапти да корзины, — терпеливо объяснил дед.

— Алёнка, не встревай! — строго сказал старший
мальчишка. — Слушай лучше!

— Так вот, — продолжил дед Матвей. — Шли годы. Егорка вырос, возмужал, но продолжал своё дело — одаривал лаптями народ, помогал каждому, кто к нему приходил. И разнеслась слава о его промысле далеко за пределы деревни — до самых дальних сёл и даже до большого города.

Прознала про Егоркины чудо-лапти барыня из города. Сын у неё с рождения не ходил, и ни лекари, ни мудрые знахари, ни заморские целители поставить на ноги его не могли. Захотела барыня вылечить сына Егоркиными лаптями, коль они такие волшебные. И решила дурачка-лапотника силой увезти в своё имение, чтобы он только её сыну лапти плёл. Отдала приказ слугам:

— Ежели добром не поедет, то в оковах чтоб доставили!

Но ведь как оно бывает-то, служивые супротив деревенских не сильны. Потому как мать-земля сынов наших кормит и силы даёт. Не дал Егорка себя заковать, но помочь пообещал — с условием, что мальца перевезут к нему в деревню.

— Приму его на постой, — молвил Егорка. — А там,
как Бог велит: сумею помочь — побежит мальчонка.

Делать нечего, смирилась барыня, отвезла сына в Егоркин дом. И стал тот возить барчука с собой на телеге — то в дремучий лес за лыком, то на зеркальное озеро на рыбалку. Показывал, как лыко добывать да лапти плести, учил по хозяйству помогать.

Не нравилось это барчуку: привык на перинах до обеда спать и ничего не делать. Но Егорка не просто научал его — он интерес к жизни в мальчонке пробуждал. Потихоньку барчук и сам просился помочь: лапти не хуже Егоркиных плёл, а из деревянных баклуш ложки вырезал да узорчики на них наносил.

И случилось чудо: встал и пошёл барчук! Народ поговаривал, мол, чудо-лапти помогли ему. Но дело-то было не в лаптях: а в доброте и труде праведном, что душу исцеляют и силы дают. Так и живёт по сей день память о Егорке — добром умельце, что силой любви и труда чудеса творить умел. А лапти его волшебные, говорят, до сих пор где-то в той деревне хранятся —
кто их наденет, тот силу да радость обретёт.

— Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец! — подмигнул дед Матвей ребятам. — Запомнили, сорванцы? В доброте и труде — настоящее чудо кроется!

— Что ж вам ещё рассказать? Может, про Васятку?

— Да, да! — загалдела малышня.

— А он хороший? — снова проявила себя Алёнка. — Он никого не обижал?

— Нет. Жизнь его обидела, — Матвей вздохнул. —
Но добрые люди… Что это я, всё по порядку расскажу.

Васятка-сирота и огонь судьбы

— В соседнем селе, там за пригорком, — Матвей кивнул головой в сторону того села, — жил мальчонка Васятка, сиротинушка. Мамка его померла от злой хвори, а отец пошёл как-то в лес на охоту да там и сгинул. Всем селом искали его, обыскали все чащи и овраги, но не нашли.

И остался Васятка один в пустой избе. Было ему лет четырнадцать от роду: вроде не ребёнок, но ещё не мужик. Жалели его добрые люди — кто яблочек спелых отсыплет, кто блинами горячими угостит, а кто похлëбкой сытной накормит да краюху хлеба даст. И парнишка в долгу не оставался, помогал как мог: кому поленницу сложит ровненько, кому воды из дальнего колодца принесëт, кому сено на лугу поворошит. Любили его в селе
простые люди.

Да только не все: кто беднее жил — сиротку привечал, а кто позажиточней — шипели да пинали, словно бродячего пса. Один из них, Агафон, самый богатый и жадный в селе, особенно не любил мальца и так и норовил унизить да посмеяться над ним. Только Васятка зла не держал — понимал, что заступиться за него некому, окромя Бога да добрых соседей.

Тем временем на селе убрали урожай с золотых полей: пошли гуляния да свадьбы весёлые, а с ними и драки, как раньше на Руси водилось. В одной такой драке обронил удалой мужик цигарку у старого сеновала и не заметил. Тлела цигарка, тлела — уж и люди разошлись по тёплым избам. А потом как пламя полыхнуло — аккурат у богатого амбара Агафона, где зерно да припасы хранились.

Заметил зарево алое Васятка — сердце у него ёкнуло. Не раздумывая, бросился он на колокольню и стал бить тревогу: колокол гудел, разнося весть по всей округе. Поднялся народ, схватили вёдра да лопаты, кинулись тушить пожар. Вовремя подоспели — сберегли хозяйство Агафона, не дали огню перекинуться на другие избы.

Поменял своё отношение к Васятке Агафон. Пришëл
к нему в дом на следующий день, поклонился низко и позвал к себе:

— Ты теперь как сын мне будешь. Живи с нами, не обидим, в достатке расти станешь.

Только не пошёл к нему парнишка.

— Со всем почтением к вам, Агафон Матвеевич, только надобно мне самому жизнь налаживать. От помощи не откажусь — дровишек там, картохи, муки. Изба у меня крепкая, крыша не течёт, стены не худые. Не сумлевайтесь, справлюсь.

— Что ж, Василий, одобряю, — сказал Агафон, глядя на мальца с уважением. — Взрослый ты, несмотря что мальчишка.

Помог он Васятке от чистого сердца: зерна дал мешком, козу молочную сподобил, солений домашних да варений сладких принёс. Зажил Васятка хорошо, в достатке да спокойствии. А сынишка Агафона, мальчуган
озорной, подарил ему пушистого щенка, чтобы не одиноко было сиротке в большой избе. Стал щенок Васятке верным другом: и в поле с ним ходил, и у печки грелся вечерами.

С тех пор в селе пошла молва: кто с добром жить в мире будет, тому и мир ответит тем же, да ещё с лихвой. А Васятка вырос в славного молодца — трудолюбивого да справедливого, и все в округе его уважали.

— Так вот, — заключил дед Матвей, — кто сердцем
чист да душой добр, тому и судьба улыбается, и люди помогают. Добро всегда к добру возвращается, словно эхо в лесу.

— Ну что, сорванцы, пора вам по домам — мамки небось заждались.

— Нет, нет! — запротестовали дети хором. — Рано ещё, даже не стемнело.

— Ну, хорошо, — улыбнулся дед, поправляя шапку. — Есть у меня ещё одна дивная история. Слушайте же…

Тася-певунья

— В небольшой деревеньке у проезжей дороги, той,
что ведёт в Москву, жила девушка по имени Тася — щебетунья да певунья несравненная. Сама, как тростиночка, тоненькая, носик конопатенький, да такой, что веснушки на нём будто звёздочки рассыпались. Но мимо не пройдëшь — очей не оторвёшь: глаза зелëные, как лесной омут в солнечный день, коса ниже пояса, а голосок — словно серебряный колокольчик, что звенит на утренней росе.

Дар у неë был редкий — песнями людей лечила. Бывало, позовут еë к хворой старушке, споëт Тася тихую, ласковую песню, ту, что сердце согревает, а силы возвращает. Глядишь, поутру старушка уже во дворе хлопочет, цветы поливает да улыбается. А сколько детишек она от лиходейки излечила — и не счесть! И для каждого больного у неë своя песня находилась: для хворого — исцеляющая, для грустного — утешительная, для уставшего — бодрящая. Дивились деревенские, перешёптывались, но верили ей всей душой — ведь после Тасиных песен люди словно заново рождались.

Однажды мимо деревни проезжал лихой гусар — статный, удалой, с поручением ехал в саму Москву. Мундир на нём блестел, сабля звенела, конь под ним гарцевал, будто на параде. Но солнце клонилось к закату, а до города ещё путь неблизкий. И решил гусар заночевать в деревеньке, на постоялом дворе: коня накормить, напоить и самому отдохнуть перед дальней дорогой.

Но вот беда: оступился он на высоких порожках да так и брякнулся на спину — аж земля дрогнула! Встать не может, кричит от боли. Подскочили к нему дворовые, с трудом подняли, в дом занесли на руках, уложили на широкую лавку. Видят — худо дело, позвали за Тасей.

Прибежала девонька, запыхавшись, глянула на гусара и зарделась словно маков цвет: не видала она ещё такого бравого парня! Волос чëрный, как вороново крыло, глаза, будто угли, горят, в плечах косая сажень.

— Что смотришь, простушка? — вскричал он, нахмурив брови. — Лечи скорей! Говорят, ты лекарка. Только что-то непохоже. — И окинул девушку пренебрежительным взглядом.

Очнулась Тася от смущения, тихонько вздохнула, присела рядышком на краешек лавки, сложила руки на коленях и песню завела. Голос её полился, лёгкий и чистый, будто ручеёк в весеннем лесу.

А гусар как заорёт, вскочил было, да снова охнул от боли:

— Ты что это песнями забавлять меня вздумала? Такое твоё лечение? Иди прочь! Позовите мне учёного доктора, а не эту деревенскую забаву!

Замолкла Тася, глаза опустила, в сердце у неё защемило. Поклонилась скромно и тихо вышла за дверь, а песня её, словно невесомое облачко, ещё немного повисела в воздухе и растаяла без следа.

Хозяин постоялого двора стал растолковывать гусару, что нет в округе докторов, что лучше Таси ему никто не поможет. Но упрямился постоялец и хмурил брови.

День кряхтел он на кровати, два — какие-то примочки требовал, растирки душистые да мази волшебные. Ничего не помогало: боль не отступала, а силы таяли, словно утренний туман под лучами солнца. Неделя прошла — тело гусара ослабло, дух поутих. Наконец смирился он, опустил гордую голову и молвил:

— Ведите ту девчонку, пусть песни свои поëт. Посмотрим, за что вы еë так хвалите.

Только не пошла Тася к нему. Встала у порога и тихо, но строго сказала:

— Пусть прощения попросит за грубость, иначе не в пользу будет моя песня. Только добрым людям можно помочь, а спесивым лечение впустую — не возьмёт его волшебная сила.

Задумался гусар. Горько ему стало от собственной гордости, стыдно за слова резкие. Повинился он почестному, от души.

— Прости меня, добрая девушка. Был я слеп и груб. Теперь вижу — в сердце твоём живёт свет, а в голосе — исцеление.

Улыбнулась Тася, подошла к нему и запела. Голос её лился, словно струи ручья, — чистый, звонкий, живой. Слова песни обволакивали гусара теплом, а мелодия разгоняла боль, будто утренний ветер разгоняет тучи. Пела Тася до самой ночи, а он всё просил и просил:

— Ещё, ещё спой! Так хорошо мне, так светло на душе…

И чудно: с каждой новой песней боль отступала, силы возвращались, а в сердце зарождалась радость, какой он прежде не знал.

На следующий день, едва солнце позолотило крыши
домов, пришёл гусар к родителям Таси с поклоном низким, с букетом полевых цветов в руках. Глаза его светились, спина выпрямилась, а голос звучал твёрдо и искренне:

— Прошу руки вашей дочери. Не смогу жить без неё.
В её песнях — сама жизнь, в её сердце — доброта, что исцеляет не только тело, но и душу.

Улыбнулись родители, переглянулись с радостью. А Тася заалела, как утренняя заря, но глаза подняла смело и кивнула в знак согласия.

— Светлая душа радость людям несёт! — заключил дед Матвей, окинув ребят добрым взглядом. — В доброте и вере — настоящее волшебство, а в уважении и смирении — путь к счастью.

С этими словами он поднялся с лавки, медленно побрёл к своему крыльцу, а дети ещё долго сидели молча, обдумывая услышанное. Вечерний ветерок шелестел листьями, будто допевал последнюю сказку деда Матвея.