Редакционный портфель. Выпуск № 20. Алёна Асенчик

Ведущий рубрики Игорь Исаев представляет:

Гостья «Редакционного портфеля» — поэт из Беларуси Алёна Асенчик.
Пригласить её в наш проект мне посоветовали белорусские друзья-литераторы. Хотя формально мы с Еленой (Алёна Асенчик — творческое имя) пересекались лет семь назад на одном из литературных конкурсов, с её стихами я познакомился, готовя этот выпуск. И, надо сказать, поэзия произвела на меня сильное впечатление. Мне очень понравился современный богатый поэтический язык! Можно только позавидовать таланту Алёны Асенчик точно, ёмко и, одновременно, тонко обращаться со словом, подивиться смысловой многомерности её строк.
Думаю, что и вас, дорогие друзья, ждут приятные впечатления после знакомства с творчеством нашего сегодняшнего автора.

Вот что пишет Елена о себе и о своей поэзии:

«Живу в Гомеле, работаю преподавателем в Гомельском государственном университете им. Ф. Скорины на кафедре русского, общего и славянского языкознания (филологический факультет). Стихи пишу с раннего детства, любимые поэты – М. Цветаева, Б. Пастернак, И. Бродский. Поэзия для меня — способ организации мира, его познания, способ выразить к нему отношение. Потому как всегда стихами о сокровенном мне говорить легче. Этот образный способ мышления, как мне кажется, издревле присущ всем — и детям, и взрослым, и первобытным дикарям, и глубоко образованным людям. Поэтому поэзия настолько живуча.

Удачные рифмы (свои, чужие) у меня вызывают не только ментальный, но и почти физический восторг, поэтому всегда предпочитаю рифмованную поэзию.

О чем пишу? Обо всём, что Бог на душу положит. В каждом возрасте, наверно, темы преобладают свои: любовь, юмор, философия, мироустройство, чудеса и т.п.

В предлагаемую подборку включила стихи разных лет.»

Ты сочинишь

… и вот однажды ты решаешь — хватит
Юлия Драбкина (girl_robber)

… и вот однажды, чувствуя: не нужен
твой бред словесный и напев лиричный,
ты вылезаешь — из калоши, лужи,
ты запираешь честным словом душу
и варишь крепкий кофе по привычке.
И долго им пытаешься согреться
(как будто можно внутреннее — внешним)...
О запертую душу бьётся сердце,
но ты умеешь рогом упереться,
не уступая слабостям сердешным.
И в час, когда с церковных колоколен
взлетают в небо ангелы и птицы,
и каждый звук — пронзительно бемолен,
и каждый сон — рассветом обездолен,
и падая — нельзя остановиться,
ты сочинишь распахнутые окна,
перешагнёшь запретную границу...
Душа взметнётся, обречённо охнув,
мелькнёт стены обветренная охра,
и Бог черкнёт в блокнотике: «Не птица..»

***

А ночи к осени делаются внезапными...

Ну как же мне теперь называться взрослою
(не много значит, что детские мерки жмут!),
когда так явно заполнено небо звёздами,
и я под ними — невидимый лилипут...

Вот было же время: задумайся и — нанизывай
слова на нити мыслей: святые дни!
А нынче период не то чтобы очень низменный,
но слишком уж прозаический, чёрт возьми!..
Заполненный суетливо делами малыми
да знойным маревом: лишнего не дыши...
Как будто его очерчивали лекалами
по старым меркам меняющейся души...
Дни наступают завтраками и завтрами,
лелеют когда молитву, когда грешок.
А ночи к осени делаются внезапными,
и мне в них спится, правда, не хорошо.
И мне молчится — яростно, до испарины,
до тонкой грани: чуть-чуть — и порвётся нить...
До тех стихов, которые не исправлены
пока никем из умеющих говорить...

***

Однажды

Однажды Бог завёл себе этот блог,
назвал его «Жизнь земная», украсил даже.
На верхний пост приладил большой замок-
от посягательств собственных персонажей.
Во всех историях каждому выдал роль:
здесь ищут клады и приручают дали,
а смельчаки угадывают пароль
от блога, но ни разу не угадали.
Он, может, и ладно скроен, да криво сшит,
наш мир-«наполовинупустая чаша»,
где каждый сначала искренне согрешит,
потом не менее искренне «отченашит».
Как гиперссылки, чувствуя лёгкий клик,
идём по следу нам присуждённой роли,
а Бог искусно монтирует каждый клип
в один большой и многосюжетный ролик.
Стирая налёт безумий и суеты,
за чашкой ночного кофе со звёздным млеком,
Создатель ищет в людях свои черты.
А люди ждут пришествия Человека...

Карточный домик

И было у отца три сына:
двое умных, а третий дурак

Грешных, спаси нас, Господи, сохрани!
Бездна за краем остро щекочет нервы.

Время колодой карт разбросало дни:
поровну всем, но кто-то закончит первым.
Кто-то везучий (к такому и карты льнут
только высокой масти да всё по паре)?
Или кому натурою — ловкость рук,
если другая удача — увы — в опале?
Или азартный, всецело вошедший в раж -
тот, что ни мига сомнениям не оставил?..
Вся наша жизнь — не более чем мираж,
карточный домик с глухим лабиринтом правил.
Много ли значат — козыри на руках
в этой никем не познанной круговерти?!

Тот, кто остался якобы в дураках,
чаще всего выигрывает у смерти...

***

Четвёртый Рим

Грустный город спит, распластав дороги и провода,
ни пароль от грусти, ни её секрет никому не выдав...
Помести этот город, однажды и навсегда,
в зеркало заднего вида.

Зачерпни — на дорожку — немного его реки;
в ней вода мертва, но она от бед, говорили, лечит.
Зачерпни — и выпей. Не пакуй походные рюкзаки:
будут свободны плечи...

Сохрани в себе эти спящие улочки и дома,
что черны под слоями ночи, словно обувь под гуталином.
Сохрани, чтобы вспомнить, когда загрустишь сама:
клин вышибают клином.

И когда в душе ярой жизнью заблагоухает сад,
и любой сюжет станет важным, неповторимым,
ты увидишь, что тихий город, всеми другими над,
выжил Четвёртым Римом.

***

Рубашки

Когда наступало время тоски и вечера,
он, за день своё положенное избегав,
утюжил рубашки, бережно вешал на плечики;
все белые-белые, белей твоего снега.
Ходил, любовался. Мурлыкал под нос мелодии.
Следил, чтобы всё в порядке – любая малость:
ему так казалось, что он не один. И, вроде бы,
рубашкам тоже так нравилось и казалось.
Вздыхал, что его чудеса зарастают былями,
что люди проблемы решают как будто сами...
Рубашки, впуская людей, шелестели крыльями.
Хранили, спасали...

***

Неторопливое

Там, где не важно – рассвет ли, вечерняя ли заря,
где в сути едины колыбельные и будильники,
древний бог разливает время в ячейки календаря,
и будущее кладёт на полочки в холодильнике.
Оно хрупкое: не так вздохнёшь – разлетится в прах,
на свету передержишь – засветишь, как плёнку, и что потом?
перегреешь – испортится: лучше держать впотьмах,
в разумном холоде, и вблизи разговаривать шёпотом.

А у нас тут листва облетела: идёшь – шуршит;
день на грани обморока, а у ночи – сезон разлива, и
накрывает волной, невзирая на рубежи,
и длится, тянется… Толку, что мы спешим –
у неё-то время нынче неторопливое…
И велик соблазн – закутаться в ночь, вяло существовать, пока
бог достанет к весне немного будущего, нацедит, тающего.
Но у него-то всё разложено по полочкам – на века,
а у меня – ни черта ещё...

Время не знает

Поздний рассвет темнотою выпачкан,
смотришь в окно, как в квадрат Малевича.
Запах эспрессо и свежей выпечки -
в зимнее время такие мелочи
ближе. Как будто бы больше не о чем...

Утро пришло — и встаёшь как миленький,
тащишь себя из уюта шаткого.
Цифрами время бежит в мобильнике;
планы — магнитом на холодильнике:
не уследишь — закидают шапками...

Выглянешь в мир — а ни грамма плоского:
всюду в пространстве одни неровности!
Чтобы душой отдохнуть от плотского,
я бы сейчас почитала Бродского,
но почему-то читаю новости...

Ем не наемся их горькой мякотью:
так научаются жить отравою...
Время тоскует незимней слякотью:
люди воюют — кому быть правыми?
Время не знает- смеяться, плакать ли...

***

Грабли

Какой-то странный у событий фон.
И каждое — имеет тень и эхо.
А ты и тем, и этим окружён
во внутренней пустыне неуспеха.
Ты словно видишь всё издалека,
предчувствуя своё «святое» место,
как за мгновенье чувствует рука
сюжет ещё не сделанного жеста.
И, как всегда, судьбой неуловим,
не вставлен в скучный ритм земного толка,
и потому для мира — аноним,
живущий в ирреальности. И только...

А может, всё не так, и ты не тот,
и в целом плохо представляешь, где ты;
твоя судьба тебя переживёт
и будет временами слать приветы
из будущего в ныне: дежавю,
отрыжка изобилия событий.
И быт пока согласен на ничью.
Ты — не согласен раствориться в быте...

В который раз на грабли –всем собой,
как будто недолюблен и ограблен
своей судьбой, и снова рвёшься в бой...
Но боже ж мой, смени хотя бы грабли!

***

Настроение

А дай-ка мне, говорит, пару снов твоих и чая ещё,
но сначала наплачь-ка немного аперитива.
А почему это, говорит, ты со мной не прощаешься?
Я же тебе почти всё приятное запретило:
не спишь, не пишешь, не шутишь. Какого лешего?!
Или правда, говорит, что к мучителю прикипает мучимая?
Ярлыки на себя немыслимые навешивая,
гаечки нервов до предела закручивая,
рисуешь картины мысленно – одна другой кровожаднее,
а это ж всё равно как ходить, обвешавшись гирями!
Да что судьба, говорит: а ты возьми и попробуй нажать на неё,
а вдруг она в ответ адекватно отреагирует?
А то сидишь себе в пыли и бурьянности у обочины,
тридцать три несчастия призывая всуе!
Можно подумать, говорит, они твоей персоною озабочены,
да их совсем другое в мире интересует!
Понимаешь, они ведь в сути своей — все одинаковые:
им нужен простор, как, например, верблюду пустыня,
чтобы вас, людей, как фигурки, друг с другом сталкивая,
знать, что глинтвейн эмоций неделями не остынет.
Что, говорит, болезнь одного?! Им подавай эпидемии.
Им подавай войны, драки, диковатые междоусобицы…
Вот тогда я одно на всех популярное настроение,
правда, говорит, никак не могу к этому приспособиться.
Мне сподручней один на один запускать в беду свои коготочки
и её выцарапывать – вот таким немудрёным девайсом.
Потому-то из бездны вас вытягивать поодиночке
мне гораздо легче.
Улыбайся, говорит, улыбайся…

Причащённые осени

Никаких претензий, Господи, что ты, что ты!
Ну, надежды разве что да фантазии.
Садись, не побрезгуй: у меня тут хлебушек, водка, шпроты.
И картошка. Правда, сырая. На балконе, в тазике.
Да не пью я, Господи, бог с тобою!
(ой потешно вышло, словно ты сам на сам, Господи)…
Я вот стопочку, под хлебушек – и закрою!
И не стану ныть: у тебя и так проблем с нами воз, поди!
Ох и сложные мы: всё у тебя что-то просим, просим.
Ты нам – нате, держите, мол, – яркие листья, небо эмалевое!..
Ты, поди, всё лето придумывал эту осень –
А мы опять у тебя лето вымаливаем…

А Бог знает, что кому-то нужны его вечера, расплывчато-акварелевые,
кому-то дороги утра, пряные, терпкие, словно чай анисовый.
И лишь порой, отчаявшись, Он в свой мир холодами выстреливает,
и к ногам причащённых снисходит, снисходит листьями…

***

Не навсегда

Она верит:

Летать – это очень просто, главное – окрылиться.
Какое дело пространству, что ты не птица?
Время вон тоже не птица, а летит, летит же!

Марк небесный свод тушует немного ниже:
всё безопасней в тенётах его качаться...

– Марк, а ты мог бы нарисовать счастье,
дерзкое, бесшабашное!?
Над замыслом покумекав,
мог бы, говорит Марк, и рисует летящего человека.

Она смеётся:
Держи меня за руку, как за нитку воздушный шарик!
Здесь всюду небо, и ветер шершавый шарит,
а солнце к закату стынет и будто вянет...
И мы парим – над розовыми церквями,
зелёными кронами, домиками, скрипачами!

Она вздыхает:
Марк, а ты мог бы нарисовать отчаяние,
лёгкое, как воздух, пронзительное, как булыжник — в реку?

Мог бы, говорит Марк, и рисует
летящего
человека...
Она плачет:
Марк, но ведь летать – это счастье, да?!!!
Да, говорит Марк. Если не навсегда...

***

Вот же...

Вот же бывает — кого то зовут Рахилью

или же Анной там. Василисой тоже нехило!

А тут вокруг всё какие-то пуськи бятые!
И что мне от заповеди твоей «жги глаголом»,
когда шуруешь по миру как будто голым,
потому что имя тебя везде выдаёт, проклятое!"

Глокая Куздра не спит, удручённо охая:
«Господи, ну за что?! Почему я глокая?!
Может, из предков кто учудил когда-то?
Только послушайте: ку-у-у-уздра! Тьфу, болезная!
Будто бы по стеклу полоснули лезвием.
Разве что на смех Бокру и его бокрятам».

А когда за окнами то ли светало, то ли варкалось,
вдруг почудилось Куздре, что имя, по сути, малость:
положишь в рот – оно и тает, как сахар в чае!
Вон дерево, что ни возьми, – почти всегда одноного,
а люди не это видят, а ветки, которых много:
никто же его за это инвалидом не величает!

Бокр под утро укрывает заснувшую Куздру:
опять её в мыслях чёрти где носило!
целует её тихонько
и вдыхает запах – родной, любимый невыносимо...

***

Колобок, колобок

– Колобок, колобок, ты куда себя уволок?
Для тебя был готов маленький уголок.
А ты – ишь его – в лес, где голодных – рать,
Где любой – жрец, и хочет тебя сожрать.
Колобок, колобок, круглая голова,
Все пути-дорожки лбом перецеловал,
И пока Пути своему ты поклоны бил,
Он усвоил твой запах и этим тебя убил:
И теперь на каждом шагу – метки его зверью;
Все хотят тебя жертвой – к своему алтарю...


– Что ж ты, сказочник, на воде обжёгся, а дуешь на молоко:
ты легко меня создал – и отпусти легко!
Я, конечно, сдобен, но не глуп, да и не смешон:
по сусекам метён, на сметане мешон, в масле пряжон.
Посмотри: я ведь не просто кругл, а кругл что твоя Земля!
У меня теперь – большая семья:
подчиняясь идее, клану, календарю,
всё зверьё несёт добычу – к моему алтарю!

– Колобок, колобок… Коло…Бог?
Да как же ты – без рук и без ног,
с булошной-то своей головой!?
Боже мой, боже мой!

— Золотые слова, Сказочник! Золотые слова:
голова – она всему голова!

***

С якова на федота

Вкус жизни и возраст обычно приходят вместе:
такой вот коктейль, в котором и дар, и грех...
Нас время стирает, как буквы на палимпсесте,
и новый текст записывает поверх.

Меняет стилистику. В сторону нарратива.
Рисует штампы, шепча: «сокровенный клад!»
Да лишь бы чернил подольше ему хватило…
Хотя… А если был бы иной расклад?

Представь, что мы начинаем отсчёт с конца,
с морщин и пятен старческого лица,
с дрожанья рук, выстрелов в пояснице.
С того, что кто-то всё нам уже сказал,
и хоть неверны шаги и мутны глаза,
но вскоре им начертано проясниться...

И опыт будет таять, но пока ты знаешь,
Кого обретёшь, кого, увы, потеряешь.

И каждый день, многослойный, что канапе,
ты будешь на шпажки нанизывать и т.п.
Не брать у дней ты будешь, а возмещать им.
Вернутся зубы, волосы. А в конце
они исчезнут снова. И на лице
младенческом отразится немое счастье...

Ведь жизнь, она, говорят, не кончается: якобы
Переходит, как та икота, с федота на якова.
А потом, я слышала, как знающий говорил кто-то,
Обнуляется и снова – с якова на федота...

***

Это и есть оно

Всё уходит, падает, валится – из рук, из памяти, с пьедестала.
Вот жила чудесная, добрая сказка.
Закончилась. Перестала.
И неважно, какая напасть – корь, холера, чума, малярия, ковид –
пронеслась по ней, потому что совсем другим оказался повод...
Так бывает: застрянет ключ, забьётся сток, мотору не хватит глотка бензина,
а рядом – ни мастера, ни вантуза, ни заправки, ни магазина,
да и выбор, как в той игре, – из молотка и отвёртки маленькой,
и герой психует, берёт молоток и лупит по умывальнику...

Игрок расстроен, устал, у него закончились бонусы, версии, квоты,
да и сюжет, похоже, рассчитан на повороты.
Но вдруг лихой поворот, когда ты не учёл, не заметил, не захотел, не смог,
это и есть оно. Вернее, Он. Потому что Бог.
Потому что сказитель мощный: что ни шаг, то у него фигура
речи. Возложил персты на вещую клавиатуру,
и поёт, сочиняет, в общем, действует, что есть мочи:
вот такой особенный почерк.

Ключ провернул, засор устранил, машину поставил между
заправкой и магазином, и никак не решит, глядя герою вслед:
забрать у него возможность – там, где жива надежда,
или вселить надежду – там, где возможности нет...

Путь

«Счастье — это не цель, это путь» ©
Он живёт – дурак дураком,
как считают умные люди:
ест простое, ходит пешком,
иногда мечтает о чуде.
Как-то раз прилёг отдохнуть,
задремал ли – бог его знает,
глядь, а рядом – некая чудь!
– Кто ты?!
Отвечает: твой Путь.
И змеиный хвост изгибает
– В смысле, гид?
– Ну, можно и так!
В именах под… на… не торею.
Тут такое дело, Дурак:
выпал я тебе в лотерею.
И теперь, хоти не хоти,
а собирайся: надо идти!

Много хочешь – станешь неясытью,
а дураку весь сбор – подпоясаться.

Взял свою котомку дурак
(фляжку, каравай (как без хлеба?)),
и пошли: лесок, буерак, -
тихо, мирно… Так да не так:
Путь с земли нацелился в небо!
– Это что ещё за игра?!
– Это не игра, а гора!

Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт,
а гора стоит тихонько: ждёт.

Умный влево б шёл – не дошёл:
Нет конца и края погорью.
Справа тот же был коленкор:
прям не горы – вольное море!

Наш хорош: мечты до небес,
Он на гору взял да залез!
Сидит, свесив ножки,
Как лапша на ложке.

– Ну, и что теперь? – говорит.
– Да ничего: смотри, какой вид!

***

Про Амёбу

Пресыщен я певичками, да гейшами,
да всякими поэтками – тем более.
Хочу простого. Даже так: простейшего.
Амёбу вот с большими… вакуолями.

Не одержима кремами да брошками,
в еде скупа, интригам не обучена.
Кокетливо поводит ложноножками
(они же, видно, служат ложноручками).

Ползёт себе, бактерии проглатывая.
Но без изъянов есть ли красны девицы?
Что ни скажу, она молчит, проклятая!
И делится.
И делится.
И делится!

***

Крестики-нолики

Есть у меня сосед. Говорят, юродивый.
Он живёт играючи, словно проходит квест.
А в остальном, как по мне, обычный, вроде бы.
Вежливый, аккуратный. В кармане крест.
Маленький. Я как-то спросила, почему в кармане,
он засмеялся: «Дело ведь не в символике…
Суть, например, тумана — вовсе и не в тумане.
Слушай, а ты играешь в крестики-нолики?
Многие говорят, мол, сами мы тут всё делаем!
Над „судьбой“ смеются ну вплоть до колик!
А когда наступает жизнь за пределами,
оказывается, что у кого не крестик — тот нолик...»

А потом рассказывал, как заваривает чай смородиновый,
как растит подобрашек — кота и кролика…
Я вот не знаю, разве бывают такие юродивые?
И кстати, всегда проигрываю в крестики-нолики...

***

Усваивая возраст

Пейзаж двором усвоен до мелочей:
до ярких пятен клумбы, до папиросин,
до великов, скейтов брошенных, до ключей
утерянных. И вдруг… наступает осень.

Рисует ночь перфомансы фонарей,
в игре теней — древесную камасутру.
Незрячесть окон, выверенность дверей,
безлюдие. И вдруг… наступает утро.

«И вдруг» — синоним времени. Время — вор,
везде его визиткой — условный возглас.
Об этом знают ночь, и рассвет, и двор,
и человек, всю жизнь усваивающий возраст.

***

Молчи. Слушай

Время играет в нас
Павел Соловьёв
Слышишь? Оно идёт. Каблучками цокает.
Лепит кирпичики лет, начиная с цоколя...
Думаешь, стены? Двери, глаза уши!
Время играет соло: молчи. Слушай.

1.
Первый пошёл. В руке чемоданчик клетчатый,
Полный игрушек. А время поводит плечиком,
Щёлкает стрелками. Это удел сильных -
звать, поднимать. И заводить будильник.
2.
Первый пространство опутывает: от двери к форточке
тянет верёвку, и время под ней на корточки
тихо садится, вникая в картинки, кубики.
Слушая эхо публики...
3.
Первый… Да как он первый: в потоке времени
все перепутали очерёдности, перемерили.
Здесь, как и в реку, в одну не войдёшь дважды.
Так и гуляем по всем временам — каждый...
4.
Слышишь? Оно идёт.
Тише: оно не спит.
Мчись: никого не ждёт.
Как ни тяни — летит.
Где там — потехе час?
«Время играет в нас»...