Редакционный портфель. Выпуск № 26. КАМЕНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ

Дорогие друзья!

Сегодняшний двадцать шестой уже по счету (!) выпуск Редакционного портфеля выходит в свет в замечательный весенний и такой праздничный для всех нас день – Восьмого марта.

Дорогие любимые наши мамы, жены, подруги, сёстры, дочки, внучки, коллеги, соавторы, спутницы, желаем всем вам здоровья, счастья, мира, благополучия, любви и радости!

За последние три с лихвой десятилетия каких-только новых праздников гендерного наполнения со всех сторон нам ни предлагали, этот день по-прежнему особый! Намереваясь поздравлять прекрасных женщин хорошими стихами, я решил, что, noblesse oblige, положение обязывает дать слово поэтам мужчинам. Неоценимую помощь в сегодняшних литературных затеях оказал хорошо известный читателям РП поэт из Каменск-Уральского Дмитрий Кочетков. Весь материал от первой до последней точки подготовлен к публикации Дмитрием, он и является ведущим сегодняшнего выпуска. Единственно, я настоял на том, чтобы Дима включил в эту подборку несколько стихотворений– своих и своего товарища, также нам хорошо известного, Сергея Симонова. Мне кажется, что они оба прекрасно вписываются в замечательный ряд талантливых уральских поэтов. Благодарю и передаю слово Дмитрию.

Ведущий рубрики Игорь Исаев

КАМЕНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ

Леонид Петрович Быков – литературный критик, доктор филологических наук, член редколлегии журнала «Урал» – в 2005 году на творческой встрече в Доме писателей в Екатеринбурге, анализируя положение литературных дел в регионе, занёс Каменск-Уральский в список «поэтических аномалий», поставив его на четвёртое место после Екатеринбурга, Перми и Челябинска. По мнению критика, этот небольшой город превосходит по количеству ярких и самобытных поэтов многие областные центры. А само звание «поэтической аномалии» город получил даже несколько раньше, в 2001 году, благодаря публикации в том же журнале «Урал».

Для справки: Каменск-Уральский – третий по величине (после Екатеринбурга и Нижнего Тагила) город в Свердловской области. Численность населения – около 160 000 человек. Основан в 1701 году как посёлок с заводом, где плавили чугун и делали пушки, которые потом метко стреляли во время Полтавской битвы. С тех пор разросшийся и ставший городом посёлок поддерживает своё реноме центра промышленной металлургии. И почему-то это нисколько не мешает ему быть городом поэтов.

Ваш покорный слуга «плавился» внутри этого литературно-металлургического процесса и счастлив тем, что ему – то бишь мне – довелось общаться в нашем литературном цеху с настоящими плавильщиками словесной руды (как не вспомнить Маяковского!), с шлифовщиками строк, с огранщиками слов.

Почему же так случилось – откуда взялся этот всплеск добротного, качественного стихотворчества? Есть конспирологическая версия: в сентябре 1957 г. в СССР произошла первая радиационная авария, случилось это на заводе «Маяк» в Челябинской области, а это каких-то 105 километров от Каменска-Уральского. Ничего хорошего в этом, конечно, нет, много неприятных и страшных болезней пришло на нашу землю, – но всплеск стихозаболеваемости – не оттуда ли?..

Впрочем, оставим в покое конспирологов и их чёрный юмор! И начнём уже знакомиться с творчеством моих коллег и собратьев по перу!

Юрий Михайлович Каплунов, третий по счёту руководитель городского литобъединения. Его уже нет с нами. Родился в 1944-м, ушёл в 2021-м. Не будет преувеличением сказать: именно под его руководством каменская поэзия шагнула далеко за пределы города. Юрий Михайлович – выпускник Литературного института им. А.М. Горького, член Союза писателей России. Он был именно тем Учителем, который мог научить просто потому, что сам был Профессионалом с большой буквы.

Юрий Каплунов

***

Лето в самом начале,

Так земля хороша –

Ни единой печали

Не припомнит душа.

Цвет мать-мачехи ярок –

Солнцепеком в лугу.

Мокрой льдины огарок

На речном берегу.

Ловят с берега дети

Голубых пескарят.

– А давно вы на свете?

– А всегда, говорят.

Смерть ходила по кругу

И – такие дела –

Нынче выпала другу,

А меня обошла.

Все мы – вечные дети,

Видно, есть про запас

За мгновенье до смерти

Чувство вечности в нас.

Летосчисление

Горели земли, и чернела высь,

И от разрывов закипали реки,

И свет, казалось, кончился навеки,

И реки слёз и крови пролились.

И жизнь над смертью потеряла власть.

И связь времён земных оборвалась.

Но – совершилось; и в конце концов

Сочли убитых… Не сочли тех многих

Безумных и безруких, и безногих,

И всех детей, не помнящих отцов.

Под страшный блеск салюта, вдовий вой

Тогда отсчёт годам был начат снова –

На этот раз не с Рождества Христова,

А от войны последней мировой.

Баллада о блокадном одеяле

И моё рожденье означало:

Мне начало и конец войне.

От войны осталось одеяло

В нашем доме – и досталось мне.

Засыпал под ним, колючим, долго

По глухим уральским вечерам,

Гладя треугольный – от осколка,

Крепкой штопкой заживлённый шрам.

Потому причастен Ленинграду,

Никогда не виданному пусть,

Всё про ленинградскую блокаду

Знал я – до слезинки – наизусть.

Знал, как страшно вздрагивали зданья –

Артобстрел, и снова – артобстрел.

Чудом от прямого попаданья

Мамин дом в ту зиму уцелел.

Дед мой умер. Брат, отец и мама

Жили, жили, жили всё равно.

И заместо вышибленной рамы

Одеяло вставили в окно.

А снаряды на излёте выли.

И насквозь промёрзшее сукно

Тем осколком ранило навылет,

И навылет – двери заодно.

Выжили – душа осталась в теле.

Выжили потом ещё – на льду

Ладожском, расстрелянном, в апреле –

У страны военной на виду.

Уместились вещи в одеяло.

Не вместиться было той беде.

Будто вся дорога до Урала –

По колёса в ладожской воде…

Я родился. Жили – не тужили.

А году в шестидесятом мне

Одеяло новое купили

И почти забыли о войне.

Чтоб война не помнилась упрямо

И сыновним просьбам вопреки,

Одеяло старенькое мама

Раскроила на половики.

Послевоенная музыка

И будни как праздники были.

Заводы гудками будили.

И мальчики нашей страны

В отцовых пилотках ходили

Лет семь ещё после войны.

Играли в войну с колыбели

И ненависть знали к врагу.

Калеки безногие пели,

Сшибая на водку деньгу.

Нет, ради Христа не просили

Прошедшие смертный огонь, –

Лишь руки их в горестной силе

Охрипшую мяли гармонь!

Им кланялись, в шапки кидали

И комканый рубль, и пятак,

И чисто звенели медали

Заплаканной музыке в такт.

И каждый в отечестве житель,

И даже кто стар или мал,

Себя как народ-победитель

По праву сполна понимал.

Победно! – с утра воскресений

Из окон, распахнутых вон,

Гремел соучастник веселий,

Пирушек лихих – патефон.

И всласть

Об утёсовский голос

Стальная тупилась игла…

Гуляли! Пластинка кололась,

Под пляску скользнув со стола.

И пели! – взахлёб, как в работе,

И бабы в свой песенный миг

На самой отчаянной ноте

По-вдовьи срывались на крик…

Те криком кричащие души

От болей и ранних смертей –

Всё дальше, всё глубже, всё глуше

За порослью новых людей.

И лишь в озареньях мгновенных

Звучит мне, живущему, вслед

Та музыка – послевоенных,

Неслыханно песенных лет.

***

Виталий Иванович Кодолов, поэт-легенда, чьё творческое наследие дошло до нас только благодаря его другу, писателю Николаю Франковичу Голдену (Голдена я знал, Кодолова не застал). Кодолов родился в Каменске-Уральском в 1938 г., дата смерти неизвестна (известно, что погиб в Нижнем Тагиле). Учился в Литературном институте, и уже тогда его называли «живым классиком», вторым Рубцовым, готовилась к изданию его книга «Корзина палых листьев». Но однажды на собрании московских поэтов прочитал свой «Караван». Стихотворение было признано идеологически вредным, уже почти готовый набор книги был рассыпан, а поэт – навсегда отлучён от литературы. О его дальнейшей судьбе мало что известно: институт он всё-таки закончил, но далее последовало изгнание из Москвы, тюремное заключение за нарушение паспортного режима, скитание по разным городам… Творческая реабилитация состоялась, если не ошибаюсь, в начале 90-х или даже в нулевых…

Виталий Кодолов

Караван

Когда над прохладой пустыни встает

Луны опаленная рана,

Как в древности, шагом неспешным идет

Ишак впереди каравана.

Ему наплевать на добро и на зло,

На смерть и на взрывы урана.

Ему б ячменя. Таково ремесло:

Ишак впереди каравана.

Уж так повелось, что ишачья душа

Безгрешна, как стих из Корана.

Верблюды послушны, спокоен паша –

Ишак впереди каравана.

Собьется, так – горе ему самому:

Песчаные скроют барханы.

И – новый пойдет сквозь жару и самум

Ишак впереди каравана.

За вас, борзописцы, полушки не дам.

Что ваши стихи и романы,

Когда вы в пыли по ишачьим следам

Плететесь в хвосте каравана?!

И вами, конечно, доволен паша.

И ваши безгрешны кораны.

Ваш путь обозначен. И выверен шаг:

Ишак впереди каравана.

* * *

Помню ночь войны. Сверчки орали.

Мне, мальцу, казалось в полусне,

Что летит над вьюгами Урала

Скатерть самобранная ко мне.

Это наша рыжая клеенка

По счастливой сказочной судьбе,

Дымовую миновав заслонку,

В избу проникала по трубе.

Керосинка, вспыхивая, гасла,

Самобранка падала у ног,

А на ней дымилась каша с маслом

И картошки полный чугунок.

И царевна – бледная, как мама,

Приглашала, лакомку, меня…

В чудо-скатерть верил я упрямо:

Не вставал, не разводил огня…

А на стеклах серый иней таял,

И на стол, где только пыль цвела,

Крыса лезла синяя, худая –

И никак взобраться не могла.

Чужая слава

Прикована ко мне чужая слава

И держит крепче якорной цепи.

Мой старший брат погиб под Балаклавой,

Осколок мины сердцем зацепив.

Мой средний брат сгорел в бою под Веной,

Боезапас по танкам расстреляв.

У мамы на руках опухли вены,

Отец пришел с войны на костылях.

А наш сосед – старик, веселый плотник,

Мне втихомолку сухари совал,

До черноты прожаренные ломти

Я пряничками нежно называл.

По воскресеньям, поднимаясь в восемь,

Я в очередь вышагивал пешком,

А на меня сквозь ячеи авосек

Война глядела фронтовым пайком.

Я мамою был у смертей украден,

И при сияньи керосинной тьмы

Водил пером в оберточной тетради:

– «Мы не рабы!» – и вновь, –

«Рабы не мы!»

И я мечтал швырять в фашистов бомбы,

Бежать в атаку в рост на пулемет…

Желтеют братьев карточки в альбоме,

Их слава мне покоя не дает.

Я разделять ее не правомочен,

Мне остается только горевать.

Мой старший брат любил стихи не очень

И эти б посоветовал порвать.

Но он погиб в бою под Балаклавой.

Пришла сегодня к нам на склоне дня

Его жена – седеющая Клава –

И долго, плача, слушала меня.

* * *

Этот мир постоянно не ясен…

Вот опять не поладив с собой,

Я, как порванный провод, опасен

На стальной от дождя мостовой.

На меня, не заметив в тумане,

Наступают опять простаки

И несут в потрясенном кармане

Голубые свои пятаки.

Это я озарил их мгновенно,

Это я был секундно жесток.

Я впустил в их прокисшие вены

Электрической жизни поток.

Мне приятно быть проводом нервным,

Будоражить, вполсилы казня.

Не убить, но избавить от скверны

Наступивших во тьме на меня.

Всех бы гадких я высмотрел зорко,

Всех бы тусклых заставил светить,

Жаль, монтер-недотепа на зорьке

Меня снова прикрутит к сети.

Мне опять в круговой коловерти

Вольты в ваши квартиры толкать,

И опять до ближайшего ветра

Вам свобода тиранить и лгать.

***

Иван Васильевич Паздников, поэт, художник, музыкант. Родился в 1948 году в деревне Верхние Арти, в Каменске-Уральском живёт с 1976 года. До 2002 года работал директором детской художественной школы, сейчас на пенсии. Мы, его собратья по перу, никак не можем решить: где Ивана Васильевича больше – в поэзии, в живописи или в музыке. Художник – это его основная профессия, тут спору нет, на пост директора художки абы кого не ставят! С гармонью Василич дружит с малых лет и не просто играет – сам сочиняет музыку, даже, в составе ансамбля «Каменские провинциалы» принимал участие в телепрограмме «Играй гармонь, любимая». Ну, а стихи – признаны и опубликованы, в т.ч. и в авторских книгах. Член СП РФ.

Иван Паздников

***

Дышал…

И столько кислорода поизвел…

Но, если верить школьному предмету,

Питал я лист, переходящий в ствол,

И, может, рощу надышал вот эту.

Предмета суть в сознании моем —

Земные на земле вокруг начала.

И, значит, тот квартал, где мы живем,

Предмету вторя, роща надышала!

Урок лабораторный здесь идет:

И тут, и всюду кроток каждый житель —

Родился — и попал в круговорот.

Я не шумлю — Урок ведет Учитель.

***

Ощущенье — нету флангов, тыла.

Нападут с боков ли, со спины…

А всего-то лишь — душа остыла,

Да восторги сердца не слышны.

Руки опустились.

Что ж, всего-то —

Спит стило в обыденной пыли.

Спросят: подвиг можешь?

— Неохота.

Скажут: выпить хочешь?

— Да. Пошли.

***

Я «старый» русский —

Слабый русский.

Путь в жизни — коридорчик узкий

Меж совестливостью, стыдом,

Между не принято, не можно.

Живу, щадя всех, осторожно,

Ем хлеб, что честным взят трудом.

Он «новый» русский.

Что о нем?

— Россия?! — А гори огнем.

— Идти?! — Поверх голов — конеём.

— Афёра?! — Посчитать трудом.

Чужое, как своё, — всё в дом.

А в общем — старое на слом!

И мне не справиться со злом.

***

Мы урок вечерний брали.

Городок без света

Нас учил читать по Брайлю

Знаки листьев, веток.

Как слепые, мы на ощупь

Шли, точны не слишком,

Между вечером и ночью,

Где-то на Парижском.

На Челябинской, у школы

Оказались. Вкратце

Прочитали сквозь уколы

Жизнь ночных акаций.

А на лодочной, у пруда

Нам пропела ива,

Листьев-слов озвучив груду –

«Счастлива», «счастливый».

Трав касались, прозревали,

Медленно ведомы

Светлыми, как день, словами.

Разошлись у дома.

Руки научились Брайлю,

Начитались лета.

О любви урок мы брали

В городе без света.

***

Живу. Читаю Бытиё.

День понял с первого абзаца.

Существование мое

Межстрочьем может оказаться.

Рассвета красная строка,

Взмах крыльев выведен курсивом,

Туманом стертые стога,

Очерченная влагой ива.

Здесь каждый лист — зеленый аз,

Внутри устроенный сверхсложно.

Я в лес хожу, как в первый класс, —

Читать и лес, и куст посложно.

Люблю подробность видеть, но...

Век скорых! Мимо — свет и тени!

Гляжу в вагонное окно

И постигаю скорочтенье.

Михаил Афанасьевич Минин, поэт, чья творческая биография началась, когда ему стукнуло 55. До этого, по его собственному признанию, он сочинял лишь поздравительные стишки для коллег и друзей. Михаил Афанасьевич – коренной каменский житель, здесь родился в 1932-м, и здесь же остановилось его сердце в 2012-м. Инженерил на местном заводе, но я с ним познакомился, когда он уже был на пенсии. Интереснейший, мудрый человек. В память о нём в городских библиотеках ежегодно проводятся «Мининские чтения».

Последняя ромашка

Нет удач в местах привычных:

Отошла грибкам пора.

Лес в покое безграничном:

Ни людей, ни комара.

Воздух свеж. Брести не жарко,

Не беда, что нет опят.

В лужах чайною заваркой

Воды тёмные стоят.

В них слетают для настоя

Запоздалые листы

Скоро всё снега покроют –

И поляны, и кусты.

…Чудо! Впору снять фуражку:

Над ложбинкой, близ ракит

На весь мир одна ромашка

Белой свечкою горит.

Взять? Сорвать? Свезти не в тягость

В городскую кутерьму –

Только как такую радость

У поляны отниму?!

Тропинка к храму

Всю ночь февральским не спалось ветрам,

Над крышами кружили каруселью.

К утру сыпучей замело метелью

Тропу через пустырь в Покровский храм.

И мог бы обойти, да здесь привык.

По бугоркам тропинку различая

(Путь к вере – не дорога столбовая),

Бреду к углу ограды, напрямик.

Во храме Божьем лоб перекрещу,

Куплю там православную газету,

В просящую ладонь подам монету.

Поставлю поминальную свечу.

Подход мой к вере робок, упрощен.

Не знал ни покаянья, ни причастья,

Не утирал святые слезы счастья,

А слышал лишь от матери: «Крещен».

Средь прихожан иные – как родня:

Приходят часто, молятся помногу.

Тропу вот протопчу угодным Богу –

Все польза небольшая от меня…

Нине

Прошли дожди с ветрами бравыми,

Прибили, смыли пыль земли,

И ты сказала: «Пахнет травами»,

Когда горою утром шли.

Ещё сказала, руку трогая,

Сметая мысли про дела:

«Вот всё бы я такой дорогою

С тобою рядом шла и шла».

Тогда ещё бедой непрошенной

Болезнь ко мне не добралась,

И думал я: «Моя хорошая

Вдруг что-то в лирику вдалась?»

…Совместно пройдено, измерено

С тобой немало вниз и ввысь,

И мы дорогами проверены

Не раз, не два за нашу жизнь.

И вот теперь, когда открылся нам

Непроходимый косогор –

Того гляди: сорвёшься с выступа –

Я вспомнил давний разговор.

Что впереди? Лишь Богу ведомо.

Одна пойдёшь или вдвоём?

Но мы дорогами проверены…

Дай руку! Может быть, пройдём?

Мартовский вечер

Ворон говорливая стая

У старых снижается гнёзд.

Ночь близко. На землю вступает

Пора созревания звёзд.

Хруст за день намокшего снега

Пока еще робок, нечаст,

Но видно по ясному небу:

Окрепнет на зореньке наст.

Так тихо сегодня в природе!

В долине залёг ветерок,

И долго висит в огороде

Моей сигареты дымок.

Осенняя встреча

Сбил ветер тучи в плотную отару,

Пора дождей на солнышко скупа.

По чёрному от влаги тротуару

Нечастым крапом – снежная крупа.

Средь встречных робко движется старушка.

Под шляпкою седая прядь видна.

Глазам не верю… Это ведь…Неужто?

Поверить трудно, но идёт – Она!

Теперь, конечно, на неё из окон

Завистливо и страстно не глядят.

А как струился непослушный локон

На стройный стан, как был дурманен взгляд!

Поклонником её я не считался,

А сколько было их в златые дни!

Мы не знакомы. И сейчас остался

Я для неё – в неведенья тени.

Но, отступив по крупяному крапу,

Я встал в сторонке в думе непростой

И снял воображаемую шляпу

Пред проходящей бывшей красотой.

Стрижи

Мир широк. А еще – многослоен.

Над домами, у верхней межи –

Крупнопчельным крутящимся слоем

Вьются жители неба – стрижи.

В пору летнюю пенье-скрипенье

Слышу я от утра до утра.

Неустанное птичье стремленье –

Чистить небо. Держись мошкара!

В этом море небесного света

Все сложней молодых виражи…

…Не прошло, не кончается лето,

Если вьются в лазури стрижи.

Юрий Иванович Будаев, поэт, художник, бард. Юра родился в 1959-м. По профессии архитектор. Из всех видов живописи предпочитает графику, а из всех разновидностей авторской песни – ту, где много скрытых смыслов. Графические работы Юрия Ивановича использованы на обложке моей поэтической книжки «Театр одного». На творческих встречах, в которых участвует Юра, я обычно предупреждаю публику: стихи Будаева иногда настолько сложны, что их порой нужно перечитать несколько раз, чтобы уловить скрытый смысл, ну, а песни, соответственно, переслушать.

Цветут поля

Цветут поля. Они из были-небыли,

Где нет ни грез, ни роз, ни февраля.

И мы там были. А, быть может, не были?

Бродили в росах иль брели, пыля?..

Как неизбежность, шаг в бескрайность клевера.

Хранит кристалл зеркальных тайн река.

И белоснежные – на синем, шалью с севера

В ней утопают, тая, облака.

Отчаль, печаль, на все четыре стороны...

Уймись, унынье, и сойди на нет...

И разве жаль ночь, где нам горько-солоно,

Ведь нас обнимет золотой рассвет.

Услада глаз – ромашковые солнышки.

Ты ж, словно стриж, навстречу им летишь.

Вливаясь в нас от краешка до донышка

Неслышно дышит вековая тишь...

Далек ли путь – мы не ломаем головы.

И будь что будет — оставляем след...

Ведь знаем суть: уснем – застынем оловом –

Нас вновь разбудит золотой рассвет.

Небесный нимб – исток иль символ нового.

Вновь с коек скинет золотой рассвет.

Цветут поля. Те, что из были-небыли.

Смеется небо, ластится земля...

Ведь мы там были! Неужели не были?

– Уже забыли… Млея иль юля...

* * *

Летний день на дворе, дождь вприпрыжку по траве,

Бьёт чечётку на скамье, кстати.

И визжит детвора: со двора бежать пора.

Ливень дюж: на сотни луж хватит.

Сцены нет — наугад перепляс на всём подряд:

Струйно-капельный наряд — весел.

Вновь в три цвета наш стяг: стирка — это не пустяк.

Вот и нам бы всем раз так — с кресел.

Дождик тёплый грибной, следом радуга дугой,

На тропинках никакой грязи

Дети в пляску — он спел, девки с пляски — он успел,

А затем, как захотел — в князи.

Дождь на бис дать готов душ небесный для голов.

И прелестно, и от слов — к делу.

Раз назвался — валяй, не рядись и не виляй,

Отчитался и… гуляй смело!

Он ушёл за луга, где горбушками — стога.

Светит радуга-дуга — в реку.

Вол вальяжно мычал и, начало всех начал,

Кто-то взял и прокричал: «Ку-ка-ре-ку!»

Мы сидим, как всегда: ни туда и ни сюда,

Каждый смел и в меру сил весел.

Мы — послушный народ, но никто нас не сошлёт

В летний струйный хоровод — с кресел.

Приезжайте в наш город

Пусть мы дети планеты – дух летает, где хочет, –

Точка есть, есть кусочек, коим к сердцу приник.

О насесте куплеты пел задумчивый кочет

И хвалил кучки кочек очень чуткий кулик.

В честь насеста куплеты выдал вкрадчивый кочет:

Расхвалил, между прочим, стайки кочек кулик.

Приезжайте в наш город, знаем, – снится ночами;

Приезжайте к нам снова – в эти сны наяву.

Он и весел, и молод, но без вас он скучает;

Купим пряники к чаю – так ли нужно в Москву?

Приезжайте в наш город – он души в вас не чает;

Будут пряники к чаю – ну зачем вам в Москву?!

Не случайно он Каменск, не случайно – Уральский:

Нет долгов, сдал экзамен, держит марку и стиль.

Вечерами задумчив, по утрам – лучезарен;

К вам прильнули печали – он вам спляшет кадриль.

Приезжайте в наш город – он и вам дан в наследство.

Приезжайте к нам снова – прочь заморский курорт.

Ужин – дружбы основа, тут уж бросим все средства:

Перец, лук, свёкла, творог, – словом, весь натюрморт.

Путь к застолью не долог – ну к лицу ль здесь кокетство?

Как ни дорог нам творог – вам мы выпечем торт!

Купим роз целый ворох – жизнь пресна без эстетства.

Нас заверил астролог: будет всё – высший сорт.

Плюс гитарный аккорд!

...

Симонов Сергей Иванович (иногда Симанов) – поэт не с пером, но с гитарой в руках. А потому бардовских регалий имеет более, чем поэтических, и это неправильно! А ещё – изыскатель, исследователь, копатель глубин уральской и российской культуры, хранитель всевозможных раритетов и архивов. Это ведь он, заполучив сохранённые Н. Голденом тексты Виталия Кодолова, вывел их «в люди», опубликовав в журналах и в интернете. А ещё – актёр. А ещё – композитор!

А ещё – рокер. А ещё (прости, Господи) продюсер…

Широкий, в общем, товарищ! А ещё – поэт! Поэта не забывайте!

Росская песня

Махом в Мономахи, иль не по Стеньке шапка?
Захлебнуться кровушкою: кушай – не хочу.
Каждому Романову – по престолу шаткому,
всем Степанам Разиным – по палачу.

Нас идут огнём крестить, хоть выноси иконы,
заварили свадебку: хрипеть не перепеть.
Каждому Кутузову – по Наполеону,
каждому Сусанину – по кривой тропе.

Раззудись, рука, взмахни во четыре стороны,
всё едино, братушки, всё к месту, всё к лицу.
Каждому Стаханову – сто четыре нормы,
Павликам Морозовым – по отцу.

В полный рост под пулями. Да не боись, пехота!
Енералы бравые наградят с лихвой
каждого Матросова – персональным дотом,
каждого четвёртого – жестяной звездой.

Пусть глаза тоской прольются до небесной сини,
небо журавлиное пусть бабой взголосит.
Каждому поэту – по России,
каждому мессии – по святой Руси!

Совершеннолетние люди…

Совершеннолетние люди.
Совершеннозимняя стужа.
Осень дышит простуженной грудью
в застеклённые холодом лужи.

Ты и я. Я и ты. А в полшага –
репетиция камерной вьюги,
снег охапками нотной бумаги
кружит в ветром очерченном круге.

Мы на этой заснеженной сцене
под мелодию белого джаза,
постигаем навеки значенье
небесами подсказанной фразы,

что короче любых афоризмов
и великих романов огромней…
И протянута линия жизни
от твоей до моей ладони.

* * *

Обычно это так бывает:
оставив прочные дела,
на переполненном трамвае
проехать зайцем до угла
Цветаевой и Мандельштама
и у округи на виду
на площади Рубцова прямо
на рельсы прыгнуть на ходу.
Мгновеньем ранее, однако,
в чужой карманный неуют
попав, украсть из Пастернака
хмельную строчку про дебют.
Иль отвлекающе в плечо вам
ударившись своим плечом,
стишок Степана Щипачёва
из сумки срезать щипачём.
А дальше – пёхом до вокзала,
на поезд сесть – и в ночь, в снега:
туда, где даже не ступала
ни разу Пушкина нога.

* * *

Только неба пустая холстина
Да полей холостые холсты,
Только ниткой суровою длинно
Горизонта заштопанный стык.

Ни единой подробности важной,
Ни на чём не задержится взгляд,
Лишь грунтует подробно пейзажи,
Как заправский маляр, снегопад.

Словно бешеный стих Пастернака,
Задыхаясь, бормочет зима,
По дымам – вопросительным знакам –
Вдалеке различая дома.

Зонтик

Поставь на пластинку зонта
Дождя водяную иглу.
Мы будем под шелест зонга
Кружиться в фокстроте луж.
Листвой дирижирует осень,
Деревья ударили в медь.
Под птичье многоголосье
Мы будем кружиться и петь.
От сердца и до горизонта
Заполним мелодией мглу…
Поставь на пластинку зонта
Дождя водяную иглу.

В заключение…

Это лишь верхушка айсберга «каменской поэтической аномалии». И в этой подборке – лишь поэты-мужчины; однако если глубокоуважаемая редакция портала пожелает, в следующий раз готов представить «аномальных» каменских поэтесс: поверьте, там не менее интересно»!

Надеюсь, вы не заскучали?

Имейте в виду: «аномалия» – это заразно! Поэтический вирус передаётся через чтение хороших стихов!

Дмитрий Кочетков

Виселица

Игра в слова.

Жестоких правил свод.

Я с детства был в разгадках не успешен.

И вот уже взошел на эшафот

и скоро буду, видимо, повешен.

Я пленник слов и букв я ученик.

Но приговор – он мне ли адресован?

Кто на бумаге? Я?

Нет, мой двойник,

карандаша огрызком нарисован.

Карандашом не выдолбить скрижаль,

я снова у разбитого корыта.

А он – висит.

Но мне его не жаль,

а жаль того, что слово не открыто.

* * *

Груда дел, расчёты и итоги,

скачет график, плоскости дробя.

Я почти не чувствую тревоги,

если рядом долго нет тебя.

Я застрял в бумажных страшных лапах.

Степлер, скрепки… Не порвать оков!

Я не помню голос, взгляд и запах,

шелест платья, цокот каблуков.

И, хотя работа стала адом

и тоскливо так – хоть волком вой,

я почти доволен тем, что рядом

нет тебя, забытый ангел мой.

Нет тебя… В часах упали гири.

Нет тебя… Но нет и пустоты.

Мне почти комфортно в этом мире,

потому что где-то всё же – ты.

Всадник

Поднялся вихрь – прогноз опять солгал,

и этот мир полдня уже не светел.

Спросил ребёнок: «Это ураган?»

«Нет, это шквальный ветер», – я ответил.

А ветер прыгнул с ветки на карниз,

взметнул салют из листьев аж до крыши,

и пролилась вдруг тьма от этих брызг –

как будто чёрный всадник в спину дышит.

Замученный, сто лет в пути без сна,

закрученный в затучинах бездонных –

несётся всадник.

Глохнет тишина.

Тускнеет, рвётся в клочья желтизна.

Мир остывает в лужах и в ладонях.

Чиж

Кто я такой, чтобы петь о свободе, –

в клетке живущий простуженный чиж…

Клетка в подземном висит переходе,

город над нами – отнюдь не Париж.

Город над нами – отнюдь не столица,

чья-то гнилая, промозглая клеть.

Смотрят мне в морду убитые лица –

птице противно им в лица смотреть.

Я принимаю неволю покорно

корм из пакета и запертый люк.

Я презираю жемчужные зёрна,

я твёрдо знаю где север, где юг.

Ёжусь от холода, прячусь в лоскутья –

сам уже старый потрёпанный птах...

Кто я такой, чтоб шатать эти прутья,

праведно клюв обломав в трёх местах?

Клетка моя не изменится в корне,

будет один только яркий контраст:

завтра продаст меня тот, кто накормит,

нынче накормит, а завтра продаст.

Я отрицаю любовь к непогоде,

я понимаю, что нужно терпеть...

Кто я такой, чтобы петь о свободе?

Кто я такой, чтоб хоть что-нибудь петь?