В купе мягкого вагона поезда, отходящего в столицу, попутчицей Адама оказалась женщина приятной внешности, однако, с очевидной бледностью лица, усиливаемой дрожащим светом ламп, встроенных в потолок, одета классически строго, будто собиралась по окончании поездки пойти в столичный театр. Багажом ей служила небольшая дорожная сумка, она поставила саквояж на верхнюю полку и присела, не отводя глаз от проёма окна. Любопытство её закончилось с началом движения поезда, и она задумалась о каком-то значительном, неслучившемся, но ожидаемом ею событии. «Кто-то должен был придти проводить или воспрепятствовать отъезду, — подумал Адам. Поезд набирал скорость, а женщина продолжала сидеть, невидяще глядя перед собой. Адам не находил слов, чтобы расстроить эту трагическую позу, не знал, как исцелить её разочарование в каком-то ему неведомом происшествии. Но тут женщина подняла глаза, взглянула за окно, где проплывали окраины городских кварталов, и остановила взгляд на Адаме, удививилась его присутствию простыми словами:
— А вы тоже куда-то едете?
— Да, по делам, в столицу, — ответил Адам.
— А я вот – насовсем, — и это последнее слово прозвучало так веско, будто возврата не могло состояться никогда.
— Что так далеко едете? – ответил Адам и поправился с ещё большей неловкостью. – Но всегда можно вернуться. Транспорт есть -поезда, самолёты.
-К иллюзиям пути нет. Они существуют только в тебе, а себя ты везёшь с собою, значит, и они проследуют вместе с тобой, чтобы исчезнуть в новом пространстве. Надеюсь, что так и произойдёт. Перемена места – это не всегда поиски счастья, а скорее побег от разочарования, от испуга чувств, что не могут смириться с надругательством над своей искренностью, — объяснила попутчица невозможность своего возвращения. Но Адам не ощущал беды в обстановке уюта купе мягкого вагона, движимого электровозом в должном направлении и потому спросил:
— У вас что-то случилось? Может быть можно помочь?
— Скорее свершилось. Долго ожидаемое, но очень неожиданное событие произошло. Непонятно? И не надо этого знать. Была любовь, прошла любовь. И ничего не изменилось. Понимаете, ни-че-го. Всё также и день, и ночь и поезд идёт по рельсам. Обидно. Минула целая эпоха любви, а всё остаётся на своих местах. Всё дело в обыденности происходящего. А вы желаете помочь? Чем? Устройте железнодорожную катастрофу, вздыбите состав горой искорёженных вагонов, уничтожьте город, который мы покидаем, и я буду знать, что мир помянул кончину моей любви. Мне станет радостно и спокойно, пусть даже в результате крушения поезда я погибну. Останутся события, венчающие трагедию моего счастья, — женщина тщательно выговаривала каждое слово, будто отделяя нужное повествование от накопившегося в сознании мысленного бреда.
— Вы жестоки, — Адам пытался истребить пылкое желание разрушений, возникшее у попутчицы.
— Нет, я не желаю никому зла. Просто хочется, чтобы мир передёрнуло от страха потери большой любви его маленькими обитателями. Если страдания от маленьких потерь останутся незамеченными, то исчезнет и само чувство любви. И вы, не пытаясь узнать, что со мной произошло, уже обвиняете меня в жестокосердии, — попутчица доказывала Адаму неравновесие их переживаний.
— Я пытался узнать, но вы не рассказали сам случай, а сразу приступили к масштабным попыткам увековечивания личной трагедии событиями сокрушительной силы. Простите, я не угадал в этом вашем желании острой боли личных страданий. Затмить такие чувства непросто и многие выбирают мировую катастрофу, чтобы, погибнув, мир больше не напоминал о прошлом. Но в нашей памяти прошлого может исчезнуть и неизвестное будущее. А ведь скоро, может быть, это будет самое счастливое время, отгороженное от вас сейчас только длиною пути следования, — Адам не оправдывался, он предлагал найти выход из разногласий старой тревоги и новых ожиданий.
— Возможно, и я уже почти согласна с вами. Ваши слова дарят надежду на исцеление от моего недуга. Да, так и будет, но что-то должно случиться, прежде чем будущее станет желаемым временем жизни. Желанием жить. У вас не найдётся чего-нибудь выпить, — жизнь требовала подтверждения своего существования.
— Да, конечно, — Адам по привычке другого времени, когда беседа за бутылкой спиртного была основой времяпрепровождения в вагонах железнодорожных составов, прихватил пару емкостей коньяка и на закуску, обжаренные части тела курицы. Он быстро разложил угощение на столе, налил напиток в стаканчики, и хотел было предложить здравицу, но женщина быстро, не чокаясь, выпила коньяк и, прикрыв глаза, замерла с опорожнённой стопкой в руке. Адам тоже проглотил напиток и стал закусывать, ожидая оживления на лице попутчицы. И вот открылись глаза, опушённые густыми, тёмными ресницами, дрогнули дуги тонких смоляных бровей, вздрогнули и разомкнулись губы, грудь приподнялась отглубокого вздоха и женщина совсем спокойно заговорила:
— Помогло. Может, поезд уже отодвинул меня за границу переживаний или это алкоголь вытесняет тоску из моего сердца? Знаете, у других всё просто – ушёл, пришёл, уехал, вернулся, а у меня каждая встреча – жизнь, расставание – смерть. Мне кажется чужая жизнь – тайна, и её беду руками разведу, а вот для себя и земного шара не хватает, чтобы скрыться от несчастий. Мы боимся посмотреть в лицо чужому горю, своё же лелеем и выставляем напоказ. Никто не поможет, а советы обозревателей смятения нашей души лишь усугубят её страдания. Свои беды, как и болезни, нужно пережить самому, и тогда станет понятна вселенская печаль человеческого рода, — глоток коньяка вдохновил женщину на восстановление справедливости. – Не слишком ли серьёзен наш разговор для первой встречи? – спросила она, после короткой паузы.
— Думаете, может состояться и второе свидание? Если вы так считаете, то меня зовут Адам, — нашелся повод представиться.
— Первый человек, что встретился на неведомом пути, оказался Адамом. Жаль, что я не Ева, а всего лишь София, — пыталась шутить попутчица. – Давайте же, налейте, надобно выпить на брудершафт, с такими именами без поцелуев не обойтись.
— Что ж, и с мудростью тоже нечасто приходится встречаться, — намекнул Адам на перевод имени Софии.
После недолгой церемонии к близкому знакомству и чуть затянувшегося поцелуя, они вольготнее расположились на своих сидениях, но разговор не вязался, мешал торопливый сумбур мыслей, оставшийся от скорой близости глаз, губ, запаха волос и ещё чего-то необыкновенного, что повисло тишиной, простукиваемой ходом вагонных колёс.
— Мудрость, говорите. Где же ты видел женщину, ну хотя бы умную? — София уже перешла на «ты». — Женские мысли проникают не далее протянутой руки. Что есть в руке, о том и забота — как удержать? Потому и говорят, что муж отбился от рук или прибился к рукам. В этом и состоит наше маленькое счастье. Это мужчины мечтают покорить мир, а женщины пленить этого покорителя. Вот и вся наша мудрость. Может быть, она мудрее всех других. «Слава Богу, — подумал Адам, наливая алкоголь в стаканчики. – Симптомы маниакального стремления к разрушению не подтвердились», — и поднялся:
— Мне понравились ваши слова о мудрости и счастье. Мужчинам некогда прислушиваться к женской искренности слов. А надо бы. Тогда, думаю, меньше бы случалось горестных расставаний от непонимания друг друга. Простите, но мне кажется, что причина ссор, драк, войн происходит от нежелания слушать, узнать себя в сопернике, противника в себе. Мужчина-то рвётся к высоким вершинам только ради восхищения во взгляде любимой женщины, но часто надрывается на том пути, пропадает во времени, а женское счастливое ожидание сменяется утомлением. Для самого счастья нужно немного, но мы путаем простую радость чувств с материей и много всего хотим.Выпьем за встречу.
— Что ж, спасибо за добрые слова, — София прижмурилась от крепости выпитого коньяка. – Не думаю, что встречи двух людей бывают случайны. Хотя, говорят, мир тесен, но не до такой же степени, чтобы повидаться на своём веку с каждым жителем планеты. Каждая встреча подарок судьбы, что не отвернулась от нас во время нашей отверженности в любви и добре. Вы случились на моём пути и утешили словом, и я поверила в существование будущего и теперь не верится, что этого не могло не произойти.
— Это должно было произойти.Велик ли процент таких чудес, вот вопрос, что стоит с начала света и на него никто из философов толком не ответил? И сами мы случайны. Но в том и есть мудрость Божьего промысла, чтобы в нашей жизни всё случалось неожиданно – и рождениеисмерть. Жизнь по расписанию – большая неволя и совсем неинтересна, — Адам глянул за окно, будто там находился ответ на случайную неслучайность судьбы. Но там уже стемнело, и он спросил Софию, не желает ли она отдохнуть.
— Нет, я совсем не устала, а вот переодеться было бы неплохо, — она потянула к себе саквояж. Адам вышел из купе, захватив полотенце, умылся в туалете, постоял у окна, за которым мелькали далёкие огоньки, и подумал, что уже завтра будет в столице, где мог бы никогда не побывать, если бы… не было поездов. Тут его позвали и попутчица, уже одетая в спортивный костюм, предложила ему стакан сока на сон грядущий. Стол был убран, полки застланы свежим постельным бельём. Выпив напиток, Адам погасил свет и, раздевшись, улёгся на постель и стал слушать мерный перестук вагонных колёс. Вначале это постукивание обратилось в повторяющиеся слова: «Еду я, еду я», — потом зазвучало песней, состоящей из одного куплета, и скоро убаюкала Адама своей необычной мелодией.
Проснулся он от прикосновений и жаркого шёпота, что неожиданно вмешались в заунывную песню колёс. Не сразу понял, что происходит, и ловил слова, выдыхаемые прямо в ухо: «Мне очень одиноко и страшно. Что-то нужно изменить, чтобы снова стать счастливой. Отдалить прошлое, провалиться в настоящее и потом обрести будущее. Помогите мне изменить себя, забыть себя, простить всех. Я знаю, вы можете…». Слова эти горячим припевом прикладывались к песне колёс, она понеслась жгучей цыганской пляской, жар кинулся в голову, исчезло сознание пути, его назначения, всего, что занимало разум Адама. Он растворился в дороге, в ночи, в перестуке-переплясе вагонных колёс, пропал в страсти женской ласки, такой необычной – исступлённо-искупительной, грешной, злой, смелой, решившейся избыть в этом подвиге любви своё прошлое и налегке встретить другое время в неизвестном месте.
От этого ночного забытья он очнулся, когда в вагон уже проник дремотный свет наступающего утра, ту же песню напевали, катящиеся по путям колёса поезда, но чего-то не хватало в этой мерно стучащей тишине. Адам приподнялся и не обнаружил своей попутчицы. Постель убрана и более никаких следов вечерней беседы и ночного безумия не осталось. «Будущее манит, и чем раньше в него выйдешь, тем больше счастья будет принадлежать тебе, а не то проснутся другие люди и растащат радость по своим углам», — подумал он о раннем исчезновении Софии, встал, накинул одежду и выглянул в коридор, будто там хотел найти остатки ночного очарования, но и там ждала пустота, и Адам пошёл умываться, бриться, пока народ не поднялся, и суета не заполонила вагон.
Он в задумчивом одиночестве пил чай и думал, что поезда дарят радость общения, и никакими самолётами их не заменишь, когда состав, сбавив скорость, приткнулся к перрону столичного вокзала, пару раз дернулся своими суставами, распрямился и затих. Над городом стояло светлое осеннее утро и Адам, поблагодарив проводника за благополучное прибытие, а скорее, за необычное событие, произошедшее с ним на территории вагона, отправился в город.
В купе мягкого вагона поезда, отходящего в столицу, попутчицей Адама оказалась женщина приятной внешности, однако, с очевидной бледностью лица, усиливаемой дрожащим светом ламп, встроенных в потолок, одета классически строго, будто собиралась по окончании поездки пойти в столичный театр. Багажом ей служила небольшая дорожная сумка, она поставила саквояж на верхнюю полку и присела, не отводя глаз от проёма окна. Любопытство её закончилось с началом движения поезда, и она задумалась о каком-то значительном, неслучившемся, но ожидаемом ею событии. «Кто-то должен был придти проводить или воспрепятствовать отъезду, — подумал Адам. Поезд набирал скорость, а женщина продолжала сидеть, невидяще глядя перед собой. Адам не находил слов, чтобы расстроить эту трагическую позу, не знал, как исцелить её разочарование в каком-то ему неведомом происшествии. Но тут женщина подняла глаза, взглянула за окно, где проплывали окраины городских кварталов, и остановила взгляд на Адаме, удививилась его присутствию простыми словами:
— А вы тоже куда-то едете?
— Да, по делам, в столицу, — ответил Адам.
— А я вот – насовсем, — и это последнее слово прозвучало так веско, будто возврата не могло состояться никогда.
— Что так далеко едете? – ответил Адам и поправился с ещё большей неловкостью. – Но всегда можно вернуться. Транспорт есть -поезда, самолёты.
-К иллюзиям пути нет. Они существуют только в тебе, а себя ты везёшь с собою, значит, и они проследуют вместе с тобой, чтобы исчезнуть в новом пространстве. Надеюсь, что так и произойдёт. Перемена места – это не всегда поиски счастья, а скорее побег от разочарования, от испуга чувств, что не могут смириться с надругательством над своей искренностью, — объяснила попутчица невозможность своего возвращения. Но Адам не ощущал беды в обстановке уюта купе мягкого вагона, движимого электровозом в должном направлении и потому спросил:
— У вас что-то случилось? Может быть можно помочь?
— Скорее свершилось. Долго ожидаемое, но очень неожиданное событие произошло. Непонятно? И не надо этого знать. Была любовь, прошла любовь. И ничего не изменилось. Понимаете, ни-че-го. Всё также и день, и ночь и поезд идёт по рельсам. Обидно. Минула целая эпоха любви, а всё остаётся на своих местах. Всё дело в обыденности происходящего. А вы желаете помочь? Чем? Устройте железнодорожную катастрофу, вздыбите состав горой искорёженных вагонов, уничтожьте город, который мы покидаем, и я буду знать, что мир помянул кончину моей любви. Мне станет радостно и спокойно, пусть даже в результате крушения поезда я погибну. Останутся события, венчающие трагедию моего счастья, — женщина тщательно выговаривала каждое слово, будто отделяя нужное повествование от накопившегося в сознании мысленного бреда.
— Вы жестоки, — Адам пытался истребить пылкое желание разрушений, возникшее у попутчицы.
— Нет, я не желаю никому зла. Просто хочется, чтобы мир передёрнуло от страха потери большой любви его маленькими обитателями. Если страдания от маленьких потерь останутся незамеченными, то исчезнет и само чувство любви. И вы, не пытаясь узнать, что со мной произошло, уже обвиняете меня в жестокосердии, — попутчица доказывала Адаму неравновесие их переживаний.
— Я пытался узнать, но вы не рассказали сам случай, а сразу приступили к масштабным попыткам увековечивания личной трагедии событиями сокрушительной силы. Простите, я не угадал в этом вашем желании острой боли личных страданий. Затмить такие чувства непросто и многие выбирают мировую катастрофу, чтобы, погибнув, мир больше не напоминал о прошлом. Но в нашей памяти прошлого может исчезнуть и неизвестное будущее. А ведь скоро, может быть, это будет самое счастливое время, отгороженное от вас сейчас только длиною пути следования, — Адам не оправдывался, он предлагал найти выход из разногласий старой тревоги и новых ожиданий.
— Возможно, и я уже почти согласна с вами. Ваши слова дарят надежду на исцеление от моего недуга. Да, так и будет, но что-то должно случиться, прежде чем будущее станет желаемым временем жизни. Желанием жить. У вас не найдётся чего-нибудь выпить, — жизнь требовала подтверждения своего существования.
— Да, конечно, — Адам по привычке другого времени, когда беседа за бутылкой спиртного была основой времяпрепровождения в вагонах железнодорожных составов, прихватил пару емкостей коньяка и на закуску, обжаренные части тела курицы. Он быстро разложил угощение на столе, налил напиток в стаканчики, и хотел было предложить здравицу, но женщина быстро, не чокаясь, выпила коньяк и, прикрыв глаза, замерла с опорожнённой стопкой в руке. Адам тоже проглотил напиток и стал закусывать, ожидая оживления на лице попутчицы. И вот открылись глаза, опушённые густыми, тёмными ресницами, дрогнули дуги тонких смоляных бровей, вздрогнули и разомкнулись губы, грудь приподнялась отглубокого вздоха и женщина совсем спокойно заговорила:
— Помогло. Может, поезд уже отодвинул меня за границу переживаний или это алкоголь вытесняет тоску из моего сердца? Знаете, у других всё просто – ушёл, пришёл, уехал, вернулся, а у меня каждая встреча – жизнь, расставание – смерть. Мне кажется чужая жизнь – тайна, и её беду руками разведу, а вот для себя и земного шара не хватает, чтобы скрыться от несчастий. Мы боимся посмотреть в лицо чужому горю, своё же лелеем и выставляем напоказ. Никто не поможет, а советы обозревателей смятения нашей души лишь усугубят её страдания. Свои беды, как и болезни, нужно пережить самому, и тогда станет понятна вселенская печаль человеческого рода, — глоток коньяка вдохновил женщину на восстановление справедливости. – Не слишком ли серьёзен наш разговор для первой встречи? – спросила она, после короткой паузы.
— Думаете, может состояться и второе свидание? Если вы так считаете, то меня зовут Адам, — нашелся повод представиться.
— Первый человек, что встретился на неведомом пути, оказался Адамом. Жаль, что я не Ева, а всего лишь София, — пыталась шутить попутчица. – Давайте же, налейте, надобно выпить на брудершафт, с такими именами без поцелуев не обойтись.
— Что ж, и с мудростью тоже нечасто приходится встречаться, — намекнул Адам на перевод имени Софии.
После недолгой церемонии к близкому знакомству и чуть затянувшегося поцелуя, они вольготнее расположились на своих сидениях, но разговор не вязался, мешал торопливый сумбур мыслей, оставшийся от скорой близости глаз, губ, запаха волос и ещё чего-то необыкновенного, что повисло тишиной, простукиваемой ходом вагонных колёс.
— Мудрость, говорите. Где же ты видел женщину, ну хотя бы умную? — София уже перешла на «ты». — Женские мысли проникают не далее протянутой руки. Что есть в руке, о том и забота — как удержать? Потому и говорят, что муж отбился от рук или прибился к рукам. В этом и состоит наше маленькое счастье. Это мужчины мечтают покорить мир, а женщины пленить этого покорителя. Вот и вся наша мудрость. Может быть, она мудрее всех других. «Слава Богу, — подумал Адам, наливая алкоголь в стаканчики. – Симптомы маниакального стремления к разрушению не подтвердились», — и поднялся:
— Мне понравились ваши слова о мудрости и счастье. Мужчинам некогда прислушиваться к женской искренности слов. А надо бы. Тогда, думаю, меньше бы случалось горестных расставаний от непонимания друг друга. Простите, но мне кажется, что причина ссор, драк, войн происходит от нежелания слушать, узнать себя в сопернике, противника в себе. Мужчина-то рвётся к высоким вершинам только ради восхищения во взгляде любимой женщины, но часто надрывается на том пути, пропадает во времени, а женское счастливое ожидание сменяется утомлением. Для самого счастья нужно немного, но мы путаем простую радость чувств с материей и много всего хотим.Выпьем за встречу.
— Что ж, спасибо за добрые слова, — София прижмурилась от крепости выпитого коньяка. – Не думаю, что встречи двух людей бывают случайны. Хотя, говорят, мир тесен, но не до такой же степени, чтобы повидаться на своём веку с каждым жителем планеты. Каждая встреча подарок судьбы, что не отвернулась от нас во время нашей отверженности в любви и добре. Вы случились на моём пути и утешили словом, и я поверила в существование будущего и теперь не верится, что этого не могло не произойти.
— Это должно было произойти.Велик ли процент таких чудес, вот вопрос, что стоит с начала света и на него никто из философов толком не ответил? И сами мы случайны. Но в том и есть мудрость Божьего промысла, чтобы в нашей жизни всё случалось неожиданно – и рождениеисмерть. Жизнь по расписанию – большая неволя и совсем неинтересна, — Адам глянул за окно, будто там находился ответ на случайную неслучайность судьбы. Но там уже стемнело, и он спросил Софию, не желает ли она отдохнуть.
— Нет, я совсем не устала, а вот переодеться было бы неплохо, — она потянула к себе саквояж. Адам вышел из купе, захватив полотенце, умылся в туалете, постоял у окна, за которым мелькали далёкие огоньки, и подумал, что уже завтра будет в столице, где мог бы никогда не побывать, если бы… не было поездов. Тут его позвали и попутчица, уже одетая в спортивный костюм, предложила ему стакан сока на сон грядущий. Стол был убран, полки застланы свежим постельным бельём. Выпив напиток, Адам погасил свет и, раздевшись, улёгся на постель и стал слушать мерный перестук вагонных колёс. Вначале это постукивание обратилось в повторяющиеся слова: «Еду я, еду я», — потом зазвучало песней, состоящей из одного куплета, и скоро убаюкала Адама своей необычной мелодией.
Проснулся он от прикосновений и жаркого шёпота, что неожиданно вмешались в заунывную песню колёс. Не сразу понял, что происходит, и ловил слова, выдыхаемые прямо в ухо: «Мне очень одиноко и страшно. Что-то нужно изменить, чтобы снова стать счастливой. Отдалить прошлое, провалиться в настоящее и потом обрести будущее. Помогите мне изменить себя, забыть себя, простить всех. Я знаю, вы можете…». Слова эти горячим припевом прикладывались к песне колёс, она понеслась жгучей цыганской пляской, жар кинулся в голову, исчезло сознание пути, его назначения, всего, что занимало разум Адама. Он растворился в дороге, в ночи, в перестуке-переплясе вагонных колёс, пропал в страсти женской ласки, такой необычной – исступлённо-искупительной, грешной, злой, смелой, решившейся избыть в этом подвиге любви своё прошлое и налегке встретить другое время в неизвестном месте.
От этого ночного забытья он очнулся, когда в вагон уже проник дремотный свет наступающего утра, ту же песню напевали, катящиеся по путям колёса поезда, но чего-то не хватало в этой мерно стучащей тишине. Адам приподнялся и не обнаружил своей попутчицы. Постель убрана и более никаких следов вечерней беседы и ночного безумия не осталось. «Будущее манит, и чем раньше в него выйдешь, тем больше счастья будет принадлежать тебе, а не то проснутся другие люди и растащат радость по своим углам», — подумал он о раннем исчезновении Софии, встал, накинул одежду и выглянул в коридор, будто там хотел найти остатки ночного очарования, но и там ждала пустота, и Адам пошёл умываться, бриться, пока народ не поднялся, и суета не заполонила вагон.
Он в задумчивом одиночестве пил чай и думал, что поезда дарят радость общения, и никакими самолётами их не заменишь, когда состав, сбавив скорость, приткнулся к перрону столичного вокзала, пару раз дернулся своими суставами, распрямился и затих. Над городом стояло светлое осеннее утро и Адам, поблагодарив проводника за благополучное прибытие, а скорее, за необычное событие, произошедшее с ним на территории вагона, отправился в город.
*** Тихий вечер, чудным светом Дарит осень мир красивый И уже забылось лето И едва хватает силы Листьям удержаться в кроне, Тонет, тонет в дивном звоне Вся округа – это ветер Зазвонил листвою медной, Оживает тихий вечер Под луною бледной-бледной. Пролетел осколок света И ударился в окошко И царевна Несмеяна Улыбнулась чуть, немножко, Нам в окошке показавшись Всей своей красою грустной, Путник брёл уже уставший И присел, внимая чувствам, Растревоженным под вечер Чудным светом, тихим звоном, А в кудрях роскошной ивы Песню каркали вороны… Так бывает – тихий вечер, Свет осенний в душу льётся, Даже если ты не вечен Долго-долго жить придётся.
Его звали Антон. Просто Антон, без фамилии и отчества. Откуда он появился на нашей улице, никто толком не знал. Ходили слухи о каком-то его темном прошлом, но люди любят напускать туман на неизвестность. Он поселился на нашей улице, купив небольшой дом. Дети всегда по-своему оценивают любое новшество, отсюда конфликты с предыдущим поколением. Странно, что взрослые не хотели, чтобы мы с ним водились, но сами уважали Антона, охотно беседовали с ним и, что самое главное – спокойно давали ему в долг. Во время нашей юности такое отношение к человеку имело большое значение, ибо каждая копейка в семье была на счету. Чем же он интересовал окружающих и нас мальчишек? Мне он казался кем-то потусторонним — выходцем с того света. Я не знаю, почему меня не оставляла такая мысль, но она присутствовала постоянно. Во взгляде его было некое загадочное пространство. Сначала взгляд, а в его пространстве находились люди, предметы, на которые он смотрел. Пространство у него было свое, а в нем сквозь свои звуки и лица он ловил наше присутствие рядом. Где накопил он этот мысленный объём, мы не знали, но осязали его. Скорее всего, мы и общались с этим пространством, а вовсе не с ним самим. Мы любили находиться рядом с ним, хотя он редко что-либо рассказывал, а только помогал своим присутствием говорить нам. О чем же мы говорили? Вовсе даже не о поэзии. Но она была. Она жила в пространстве, к которому мы обращались. Со стороны все это могло показаться странным. Мальчишки разговаривали между собой, а между ними находился взрослый человек, почти не говоривший слов, но между тем весь разговор предназначался ему. Дети первыми понимают значение личности. Они еще не наделены жизненным опытом и потому ошибаются редко. Антон часто куда-то исчезал. Видимо, уезжал на работу. Мы не то чтобы скучали о нем, просто без него нам не хотелось разговаривать между собой. Возвращаясь домой, Антон пускался в загул. Пил сам, угощал других. Напившись, он не ругался, не буянил, а только тоскливо глядел в свое же незримое пространство. Что видел он перед собой? Какие неудавшиеся мечты всплывали в его памяти? Я много раз наблюдал за ним в минуты его полного отчуждения. Мне было жаль его. Он казался отверженным в мире добра, и зла тоже, обрывком какой-то жизни. Жизни никому неведомой и потому загадочной. Он мог часами сидеть на скамейке у своего дома, глядя в себя. Но этот взгляд отнюдь не был взглядом помешавшегося умом пьяницы. В этом взгляде жила мысль. Это пугало. Но это был страх, свойственный всем людям, страх неизвестности, в которую хочется идти. И мальчишки шли, невзирая на недовольство отцов. Угрозы угрозами, но мы частенько видели самих отцов, оживленно беседующих в присутствии Антона. После этих их дискуссий у Антона мы – мальчишки несколько дней были свободны от отцовских окриков и наказаний. Отцы даже как-то совсем по-другому разговаривали с нами, как бы сочувственно, что ли. Приходили люди с других улиц и даже женщины о чём-то толковали с ним… Отдалившись теперь на расстояние прожитых лет, я все равно не могу понять этого влияния, оказываемого присутствием Антона, всего лишь присутствием, на окружающих его людей. Люди не то чтобы добрели, они становились задумчивее. Я не помню ни одного слова, сказанного им. Почему? Потому что слова не были важны, важно было само его присутствие. Антон умер неожиданно. Как и появился. Приехали его родственники, началась суета, какие-то тяжбы между ними. Это меня и моих сверстников мало интересовало. Мы ощутили пустоту. Пустоту наших разговоров. Никчемность отчаянного вранья, которое некому стало выслушать. Я смотрел на лежащего в гробу Антона, думая, что именно теперь он ушел туда, откуда пришел к нам. Он был видением, которому доверяли мысли, чтобы он передал их туда, откуда пришел. Куда, никто не знал. Да и зачем? Мысли, высказанные пространству, тоже мысли, но без всяких последствий, что иногда очень важно. Антон был прибежищем этих мыслей, духовным отцом, который, принимая исповеди, сохранял их тайну. К нему приносили свои неудачи, и он принимал их, плюсовал к своим, как бы отправлял грехи. Люди становились светлее, отдав ему свое темное, гнетущее душу. Он собирал всё. Собирал безвозвратно. И вот он умер, унося с собой бремя своих и чужих неудач, унося от нас мелочность и злость. Я смотрел на людей, провожающих Антона в последний путь и видел в их глазах благодарность за унесенный им, забранный у них, тяжкий груз. Мне казалось, что этот человек специально и приходил за всем этим, а теперь с чувством исполненного долга отправился к себе. Он был выходцем с того света, где еще живут люди, верящие в доброту людей. Наверное, таким и должно быть пришествие. Доброе пришествие. Вспомнилось и рас сказалось 25.08. 2021.
Премного благодарен!
***
По звукам красивым, сквозь желтую осень,
Шагать по дороге в мир вечного света
Любви, осторожно прислушаться к ветру,
Услышать печаль в лёгком шелесте веток.
Печали так много, как листьев слетевших
С берёз одиноких, упавших на воду
Реки, что несёт их в пустую безвестность,
Похожую ширью своей на свободу.
Свобода манит, но уйти от привычек
Любимых и нет нелегко, невозможно,
Но можно идти по теченью за ветром,
По звукам красивым в душе нетревожной.
НиколайЗайцев
Напутяхбудущего
В купе мягкого вагона поезда, отходящего в столицу, попутчицей Адама оказалась женщина приятной внешности, однако, с очевидной бледностью лица, усиливаемой дрожащим светом ламп, встроенных в потолок, одета классически строго, будто собиралась по окончании поездки пойти в столичный театр. Багажом ей служила небольшая дорожная сумка, она поставила саквояж на верхнюю полку и присела, не отводя глаз от проёма окна. Любопытство её закончилось с началом движения поезда, и она задумалась о каком-то значительном, неслучившемся, но ожидаемом ею событии. «Кто-то должен был придти проводить или воспрепятствовать отъезду, — подумал Адам. Поезд набирал скорость, а женщина продолжала сидеть, невидяще глядя перед собой. Адам не находил слов, чтобы расстроить эту трагическую позу, не знал, как исцелить её разочарование в каком-то ему неведомом происшествии. Но тут женщина подняла глаза, взглянула за окно, где проплывали окраины городских кварталов, и остановила взгляд на Адаме, удививилась его присутствию простыми словами:
— А вы тоже куда-то едете?
— Да, по делам, в столицу, — ответил Адам.
— А я вот – насовсем, — и это последнее слово прозвучало так веско, будто возврата не могло состояться никогда.
— Что так далеко едете? – ответил Адам и поправился с ещё большей неловкостью. – Но всегда можно вернуться. Транспорт есть -поезда, самолёты.
-К иллюзиям пути нет. Они существуют только в тебе, а себя ты везёшь с собою, значит, и они проследуют вместе с тобой, чтобы исчезнуть в новом пространстве. Надеюсь, что так и произойдёт. Перемена места – это не всегда поиски счастья, а скорее побег от разочарования, от испуга чувств, что не могут смириться с надругательством над своей искренностью, — объяснила попутчица невозможность своего возвращения. Но Адам не ощущал беды в обстановке уюта купе мягкого вагона, движимого электровозом в должном направлении и потому спросил:
— У вас что-то случилось? Может быть можно помочь?
— Скорее свершилось. Долго ожидаемое, но очень неожиданное событие произошло. Непонятно? И не надо этого знать. Была любовь, прошла любовь. И ничего не изменилось. Понимаете, ни-че-го. Всё также и день, и ночь и поезд идёт по рельсам. Обидно. Минула целая эпоха любви, а всё остаётся на своих местах. Всё дело в обыденности происходящего. А вы желаете помочь? Чем? Устройте железнодорожную катастрофу, вздыбите состав горой искорёженных вагонов, уничтожьте город, который мы покидаем, и я буду знать, что мир помянул кончину моей любви. Мне станет радостно и спокойно, пусть даже в результате крушения поезда я погибну. Останутся события, венчающие трагедию моего счастья, — женщина тщательно выговаривала каждое слово, будто отделяя нужное повествование от накопившегося в сознании мысленного бреда.
— Вы жестоки, — Адам пытался истребить пылкое желание разрушений, возникшее у попутчицы.
— Нет, я не желаю никому зла. Просто хочется, чтобы мир передёрнуло от страха потери большой любви его маленькими обитателями. Если страдания от маленьких потерь останутся незамеченными, то исчезнет и само чувство любви. И вы, не пытаясь узнать, что со мной произошло, уже обвиняете меня в жестокосердии, — попутчица доказывала Адаму неравновесие их переживаний.
— Я пытался узнать, но вы не рассказали сам случай, а сразу приступили к масштабным попыткам увековечивания личной трагедии событиями сокрушительной силы. Простите, я не угадал в этом вашем желании острой боли личных страданий. Затмить такие чувства непросто и многие выбирают мировую катастрофу, чтобы, погибнув, мир больше не напоминал о прошлом. Но в нашей памяти прошлого может исчезнуть и неизвестное будущее. А ведь скоро, может быть, это будет самое счастливое время, отгороженное от вас сейчас только длиною пути следования, — Адам не оправдывался, он предлагал найти выход из разногласий старой тревоги и новых ожиданий.
— Возможно, и я уже почти согласна с вами. Ваши слова дарят надежду на исцеление от моего недуга. Да, так и будет, но что-то должно случиться, прежде чем будущее станет желаемым временем жизни. Желанием жить. У вас не найдётся чего-нибудь выпить, — жизнь требовала подтверждения своего существования.
— Да, конечно, — Адам по привычке другого времени, когда беседа за бутылкой спиртного была основой времяпрепровождения в вагонах железнодорожных составов, прихватил пару емкостей коньяка и на закуску, обжаренные части тела курицы. Он быстро разложил угощение на столе, налил напиток в стаканчики, и хотел было предложить здравицу, но женщина быстро, не чокаясь, выпила коньяк и, прикрыв глаза, замерла с опорожнённой стопкой в руке. Адам тоже проглотил напиток и стал закусывать, ожидая оживления на лице попутчицы. И вот открылись глаза, опушённые густыми, тёмными ресницами, дрогнули дуги тонких смоляных бровей, вздрогнули и разомкнулись губы, грудь приподнялась отглубокого вздоха и женщина совсем спокойно заговорила:
— Помогло. Может, поезд уже отодвинул меня за границу переживаний или это алкоголь вытесняет тоску из моего сердца? Знаете, у других всё просто – ушёл, пришёл, уехал, вернулся, а у меня каждая встреча – жизнь, расставание – смерть. Мне кажется чужая жизнь – тайна, и её беду руками разведу, а вот для себя и земного шара не хватает, чтобы скрыться от несчастий. Мы боимся посмотреть в лицо чужому горю, своё же лелеем и выставляем напоказ. Никто не поможет, а советы обозревателей смятения нашей души лишь усугубят её страдания. Свои беды, как и болезни, нужно пережить самому, и тогда станет понятна вселенская печаль человеческого рода, — глоток коньяка вдохновил женщину на восстановление справедливости. – Не слишком ли серьёзен наш разговор для первой встречи? – спросила она, после короткой паузы.
— Думаете, может состояться и второе свидание? Если вы так считаете, то меня зовут Адам, — нашелся повод представиться.
— Первый человек, что встретился на неведомом пути, оказался Адамом. Жаль, что я не Ева, а всего лишь София, — пыталась шутить попутчица. – Давайте же, налейте, надобно выпить на брудершафт, с такими именами без поцелуев не обойтись.
— Что ж, и с мудростью тоже нечасто приходится встречаться, — намекнул Адам на перевод имени Софии.
После недолгой церемонии к близкому знакомству и чуть затянувшегося поцелуя, они вольготнее расположились на своих сидениях, но разговор не вязался, мешал торопливый сумбур мыслей, оставшийся от скорой близости глаз, губ, запаха волос и ещё чего-то необыкновенного, что повисло тишиной, простукиваемой ходом вагонных колёс.
— Мудрость, говорите. Где же ты видел женщину, ну хотя бы умную? — София уже перешла на «ты». — Женские мысли проникают не далее протянутой руки. Что есть в руке, о том и забота — как удержать? Потому и говорят, что муж отбился от рук или прибился к рукам. В этом и состоит наше маленькое счастье. Это мужчины мечтают покорить мир, а женщины пленить этого покорителя. Вот и вся наша мудрость. Может быть, она мудрее всех других. «Слава Богу, — подумал Адам, наливая алкоголь в стаканчики. – Симптомы маниакального стремления к разрушению не подтвердились», — и поднялся:
— Мне понравились ваши слова о мудрости и счастье. Мужчинам некогда прислушиваться к женской искренности слов. А надо бы. Тогда, думаю, меньше бы случалось горестных расставаний от непонимания друг друга. Простите, но мне кажется, что причина ссор, драк, войн происходит от нежелания слушать, узнать себя в сопернике, противника в себе. Мужчина-то рвётся к высоким вершинам только ради восхищения во взгляде любимой женщины, но часто надрывается на том пути, пропадает во времени, а женское счастливое ожидание сменяется утомлением. Для самого счастья нужно немного, но мы путаем простую радость чувств с материей и много всего хотим.Выпьем за встречу.
— Что ж, спасибо за добрые слова, — София прижмурилась от крепости выпитого коньяка. – Не думаю, что встречи двух людей бывают случайны. Хотя, говорят, мир тесен, но не до такой же степени, чтобы повидаться на своём веку с каждым жителем планеты. Каждая встреча подарок судьбы, что не отвернулась от нас во время нашей отверженности в любви и добре. Вы случились на моём пути и утешили словом, и я поверила в существование будущего и теперь не верится, что этого не могло не произойти.
— Это должно было произойти.Велик ли процент таких чудес, вот вопрос, что стоит с начала света и на него никто из философов толком не ответил? И сами мы случайны. Но в том и есть мудрость Божьего промысла, чтобы в нашей жизни всё случалось неожиданно – и рождениеисмерть. Жизнь по расписанию – большая неволя и совсем неинтересна, — Адам глянул за окно, будто там находился ответ на случайную неслучайность судьбы. Но там уже стемнело, и он спросил Софию, не желает ли она отдохнуть.
— Нет, я совсем не устала, а вот переодеться было бы неплохо, — она потянула к себе саквояж. Адам вышел из купе, захватив полотенце, умылся в туалете, постоял у окна, за которым мелькали далёкие огоньки, и подумал, что уже завтра будет в столице, где мог бы никогда не побывать, если бы… не было поездов. Тут его позвали и попутчица, уже одетая в спортивный костюм, предложила ему стакан сока на сон грядущий. Стол был убран, полки застланы свежим постельным бельём. Выпив напиток, Адам погасил свет и, раздевшись, улёгся на постель и стал слушать мерный перестук вагонных колёс. Вначале это постукивание обратилось в повторяющиеся слова: «Еду я, еду я», — потом зазвучало песней, состоящей из одного куплета, и скоро убаюкала Адама своей необычной мелодией.
Проснулся он от прикосновений и жаркого шёпота, что неожиданно вмешались в заунывную песню колёс. Не сразу понял, что происходит, и ловил слова, выдыхаемые прямо в ухо: «Мне очень одиноко и страшно. Что-то нужно изменить, чтобы снова стать счастливой. Отдалить прошлое, провалиться в настоящее и потом обрести будущее. Помогите мне изменить себя, забыть себя, простить всех. Я знаю, вы можете…». Слова эти горячим припевом прикладывались к песне колёс, она понеслась жгучей цыганской пляской, жар кинулся в голову, исчезло сознание пути, его назначения, всего, что занимало разум Адама. Он растворился в дороге, в ночи, в перестуке-переплясе вагонных колёс, пропал в страсти женской ласки, такой необычной – исступлённо-искупительной, грешной, злой, смелой, решившейся избыть в этом подвиге любви своё прошлое и налегке встретить другое время в неизвестном месте.
От этого ночного забытья он очнулся, когда в вагон уже проник дремотный свет наступающего утра, ту же песню напевали, катящиеся по путям колёса поезда, но чего-то не хватало в этой мерно стучащей тишине. Адам приподнялся и не обнаружил своей попутчицы. Постель убрана и более никаких следов вечерней беседы и ночного безумия не осталось. «Будущее манит, и чем раньше в него выйдешь, тем больше счастья будет принадлежать тебе, а не то проснутся другие люди и растащат радость по своим углам», — подумал он о раннем исчезновении Софии, встал, накинул одежду и выглянул в коридор, будто там хотел найти остатки ночного очарования, но и там ждала пустота, и Адам пошёл умываться, бриться, пока народ не поднялся, и суета не заполонила вагон.
Он в задумчивом одиночестве пил чай и думал, что поезда дарят радость общения, и никакими самолётами их не заменишь, когда состав, сбавив скорость, приткнулся к перрону столичного вокзала, пару раз дернулся своими суставами, распрямился и затих. Над городом стояло светлое осеннее утро и Адам, поблагодарив проводника за благополучное прибытие, а скорее, за необычное событие, произошедшее с ним на территории вагона, отправился в город.
Напутяхбудущего
В купе мягкого вагона поезда, отходящего в столицу, попутчицей Адама оказалась женщина приятной внешности, однако, с очевидной бледностью лица, усиливаемой дрожащим светом ламп, встроенных в потолок, одета классически строго, будто собиралась по окончании поездки пойти в столичный театр. Багажом ей служила небольшая дорожная сумка, она поставила саквояж на верхнюю полку и присела, не отводя глаз от проёма окна. Любопытство её закончилось с началом движения поезда, и она задумалась о каком-то значительном, неслучившемся, но ожидаемом ею событии. «Кто-то должен был придти проводить или воспрепятствовать отъезду, — подумал Адам. Поезд набирал скорость, а женщина продолжала сидеть, невидяще глядя перед собой. Адам не находил слов, чтобы расстроить эту трагическую позу, не знал, как исцелить её разочарование в каком-то ему неведомом происшествии. Но тут женщина подняла глаза, взглянула за окно, где проплывали окраины городских кварталов, и остановила взгляд на Адаме, удививилась его присутствию простыми словами:
— А вы тоже куда-то едете?
— Да, по делам, в столицу, — ответил Адам.
— А я вот – насовсем, — и это последнее слово прозвучало так веско, будто возврата не могло состояться никогда.
— Что так далеко едете? – ответил Адам и поправился с ещё большей неловкостью. – Но всегда можно вернуться. Транспорт есть -поезда, самолёты.
-К иллюзиям пути нет. Они существуют только в тебе, а себя ты везёшь с собою, значит, и они проследуют вместе с тобой, чтобы исчезнуть в новом пространстве. Надеюсь, что так и произойдёт. Перемена места – это не всегда поиски счастья, а скорее побег от разочарования, от испуга чувств, что не могут смириться с надругательством над своей искренностью, — объяснила попутчица невозможность своего возвращения. Но Адам не ощущал беды в обстановке уюта купе мягкого вагона, движимого электровозом в должном направлении и потому спросил:
— У вас что-то случилось? Может быть можно помочь?
— Скорее свершилось. Долго ожидаемое, но очень неожиданное событие произошло. Непонятно? И не надо этого знать. Была любовь, прошла любовь. И ничего не изменилось. Понимаете, ни-че-го. Всё также и день, и ночь и поезд идёт по рельсам. Обидно. Минула целая эпоха любви, а всё остаётся на своих местах. Всё дело в обыденности происходящего. А вы желаете помочь? Чем? Устройте железнодорожную катастрофу, вздыбите состав горой искорёженных вагонов, уничтожьте город, который мы покидаем, и я буду знать, что мир помянул кончину моей любви. Мне станет радостно и спокойно, пусть даже в результате крушения поезда я погибну. Останутся события, венчающие трагедию моего счастья, — женщина тщательно выговаривала каждое слово, будто отделяя нужное повествование от накопившегося в сознании мысленного бреда.
— Вы жестоки, — Адам пытался истребить пылкое желание разрушений, возникшее у попутчицы.
— Нет, я не желаю никому зла. Просто хочется, чтобы мир передёрнуло от страха потери большой любви его маленькими обитателями. Если страдания от маленьких потерь останутся незамеченными, то исчезнет и само чувство любви. И вы, не пытаясь узнать, что со мной произошло, уже обвиняете меня в жестокосердии, — попутчица доказывала Адаму неравновесие их переживаний.
— Я пытался узнать, но вы не рассказали сам случай, а сразу приступили к масштабным попыткам увековечивания личной трагедии событиями сокрушительной силы. Простите, я не угадал в этом вашем желании острой боли личных страданий. Затмить такие чувства непросто и многие выбирают мировую катастрофу, чтобы, погибнув, мир больше не напоминал о прошлом. Но в нашей памяти прошлого может исчезнуть и неизвестное будущее. А ведь скоро, может быть, это будет самое счастливое время, отгороженное от вас сейчас только длиною пути следования, — Адам не оправдывался, он предлагал найти выход из разногласий старой тревоги и новых ожиданий.
— Возможно, и я уже почти согласна с вами. Ваши слова дарят надежду на исцеление от моего недуга. Да, так и будет, но что-то должно случиться, прежде чем будущее станет желаемым временем жизни. Желанием жить. У вас не найдётся чего-нибудь выпить, — жизнь требовала подтверждения своего существования.
— Да, конечно, — Адам по привычке другого времени, когда беседа за бутылкой спиртного была основой времяпрепровождения в вагонах железнодорожных составов, прихватил пару емкостей коньяка и на закуску, обжаренные части тела курицы. Он быстро разложил угощение на столе, налил напиток в стаканчики, и хотел было предложить здравицу, но женщина быстро, не чокаясь, выпила коньяк и, прикрыв глаза, замерла с опорожнённой стопкой в руке. Адам тоже проглотил напиток и стал закусывать, ожидая оживления на лице попутчицы. И вот открылись глаза, опушённые густыми, тёмными ресницами, дрогнули дуги тонких смоляных бровей, вздрогнули и разомкнулись губы, грудь приподнялась отглубокого вздоха и женщина совсем спокойно заговорила:
— Помогло. Может, поезд уже отодвинул меня за границу переживаний или это алкоголь вытесняет тоску из моего сердца? Знаете, у других всё просто – ушёл, пришёл, уехал, вернулся, а у меня каждая встреча – жизнь, расставание – смерть. Мне кажется чужая жизнь – тайна, и её беду руками разведу, а вот для себя и земного шара не хватает, чтобы скрыться от несчастий. Мы боимся посмотреть в лицо чужому горю, своё же лелеем и выставляем напоказ. Никто не поможет, а советы обозревателей смятения нашей души лишь усугубят её страдания. Свои беды, как и болезни, нужно пережить самому, и тогда станет понятна вселенская печаль человеческого рода, — глоток коньяка вдохновил женщину на восстановление справедливости. – Не слишком ли серьёзен наш разговор для первой встречи? – спросила она, после короткой паузы.
— Думаете, может состояться и второе свидание? Если вы так считаете, то меня зовут Адам, — нашелся повод представиться.
— Первый человек, что встретился на неведомом пути, оказался Адамом. Жаль, что я не Ева, а всего лишь София, — пыталась шутить попутчица. – Давайте же, налейте, надобно выпить на брудершафт, с такими именами без поцелуев не обойтись.
— Что ж, и с мудростью тоже нечасто приходится встречаться, — намекнул Адам на перевод имени Софии.
После недолгой церемонии к близкому знакомству и чуть затянувшегося поцелуя, они вольготнее расположились на своих сидениях, но разговор не вязался, мешал торопливый сумбур мыслей, оставшийся от скорой близости глаз, губ, запаха волос и ещё чего-то необыкновенного, что повисло тишиной, простукиваемой ходом вагонных колёс.
— Мудрость, говорите. Где же ты видел женщину, ну хотя бы умную? — София уже перешла на «ты». — Женские мысли проникают не далее протянутой руки. Что есть в руке, о том и забота — как удержать? Потому и говорят, что муж отбился от рук или прибился к рукам. В этом и состоит наше маленькое счастье. Это мужчины мечтают покорить мир, а женщины пленить этого покорителя. Вот и вся наша мудрость. Может быть, она мудрее всех других. «Слава Богу, — подумал Адам, наливая алкоголь в стаканчики. – Симптомы маниакального стремления к разрушению не подтвердились», — и поднялся:
— Мне понравились ваши слова о мудрости и счастье. Мужчинам некогда прислушиваться к женской искренности слов. А надо бы. Тогда, думаю, меньше бы случалось горестных расставаний от непонимания друг друга. Простите, но мне кажется, что причина ссор, драк, войн происходит от нежелания слушать, узнать себя в сопернике, противника в себе. Мужчина-то рвётся к высоким вершинам только ради восхищения во взгляде любимой женщины, но часто надрывается на том пути, пропадает во времени, а женское счастливое ожидание сменяется утомлением. Для самого счастья нужно немного, но мы путаем простую радость чувств с материей и много всего хотим.Выпьем за встречу.
— Что ж, спасибо за добрые слова, — София прижмурилась от крепости выпитого коньяка. – Не думаю, что встречи двух людей бывают случайны. Хотя, говорят, мир тесен, но не до такой же степени, чтобы повидаться на своём веку с каждым жителем планеты. Каждая встреча подарок судьбы, что не отвернулась от нас во время нашей отверженности в любви и добре. Вы случились на моём пути и утешили словом, и я поверила в существование будущего и теперь не верится, что этого не могло не произойти.
— Это должно было произойти.Велик ли процент таких чудес, вот вопрос, что стоит с начала света и на него никто из философов толком не ответил? И сами мы случайны. Но в том и есть мудрость Божьего промысла, чтобы в нашей жизни всё случалось неожиданно – и рождениеисмерть. Жизнь по расписанию – большая неволя и совсем неинтересна, — Адам глянул за окно, будто там находился ответ на случайную неслучайность судьбы. Но там уже стемнело, и он спросил Софию, не желает ли она отдохнуть.
— Нет, я совсем не устала, а вот переодеться было бы неплохо, — она потянула к себе саквояж. Адам вышел из купе, захватив полотенце, умылся в туалете, постоял у окна, за которым мелькали далёкие огоньки, и подумал, что уже завтра будет в столице, где мог бы никогда не побывать, если бы… не было поездов. Тут его позвали и попутчица, уже одетая в спортивный костюм, предложила ему стакан сока на сон грядущий. Стол был убран, полки застланы свежим постельным бельём. Выпив напиток, Адам погасил свет и, раздевшись, улёгся на постель и стал слушать мерный перестук вагонных колёс. Вначале это постукивание обратилось в повторяющиеся слова: «Еду я, еду я», — потом зазвучало песней, состоящей из одного куплета, и скоро убаюкала Адама своей необычной мелодией.
Проснулся он от прикосновений и жаркого шёпота, что неожиданно вмешались в заунывную песню колёс. Не сразу понял, что происходит, и ловил слова, выдыхаемые прямо в ухо: «Мне очень одиноко и страшно. Что-то нужно изменить, чтобы снова стать счастливой. Отдалить прошлое, провалиться в настоящее и потом обрести будущее. Помогите мне изменить себя, забыть себя, простить всех. Я знаю, вы можете…». Слова эти горячим припевом прикладывались к песне колёс, она понеслась жгучей цыганской пляской, жар кинулся в голову, исчезло сознание пути, его назначения, всего, что занимало разум Адама. Он растворился в дороге, в ночи, в перестуке-переплясе вагонных колёс, пропал в страсти женской ласки, такой необычной – исступлённо-искупительной, грешной, злой, смелой, решившейся избыть в этом подвиге любви своё прошлое и налегке встретить другое время в неизвестном месте.
От этого ночного забытья он очнулся, когда в вагон уже проник дремотный свет наступающего утра, ту же песню напевали, катящиеся по путям колёса поезда, но чего-то не хватало в этой мерно стучащей тишине. Адам приподнялся и не обнаружил своей попутчицы. Постель убрана и более никаких следов вечерней беседы и ночного безумия не осталось. «Будущее манит, и чем раньше в него выйдешь, тем больше счастья будет принадлежать тебе, а не то проснутся другие люди и растащат радость по своим углам», — подумал он о раннем исчезновении Софии, встал, накинул одежду и выглянул в коридор, будто там хотел найти остатки ночного очарования, но и там ждала пустота, и Адам пошёл умываться, бриться, пока народ не поднялся, и суета не заполонила вагон.
Он в задумчивом одиночестве пил чай и думал, что поезда дарят радость общения, и никакими самолётами их не заменишь, когда состав, сбавив скорость, приткнулся к перрону столичного вокзала, пару раз дернулся своими суставами, распрямился и затих. Над городом стояло светлое осеннее утро и Адам, поблагодарив проводника за благополучное прибытие, а скорее, за необычное событие, произошедшее с ним на территории вагона, отправился в город.
Еду, еду, куда не знаю,
Может быть, этот древний край
Вдруг кого-то во мне узнает,
И обрадует невзначай.
Слишком вольно живу на свете,
Денег нет, и не гложет зло,
Проживу, может, сто столетий,
Лишь бы к славе не занесло.
Мне глаза, что полны печали,
Бриллиантов милей сто крат,
А все женщины, изначально,
Для меня как цветущий сад.
Тихий вечер, чудным светом
Дарит осень мир красивый
И уже забылось лето
И едва хватает силы
Листьям удержаться в кроне,
Тонет, тонет в дивном звоне
Вся округа – это ветер
Зазвонил листвою медной,
Оживает тихий вечер
Под луною бледной-бледной.
Пролетел осколок света
И ударился в окошко
И царевна Несмеяна
Улыбнулась чуть, немножко,
Нам в окошке показавшись
Всей своей красою грустной,
Путник брёл уже уставший
И присел, внимая чувствам,
Растревоженным под вечер
Чудным светом, тихим звоном,
А в кудрях роскошной ивы
Песню каркали вороны…
Так бывает – тихий вечер,
Свет осенний в душу льётся,
Даже если ты не вечен
Долго-долго жить придётся.
Его звали Антон. Просто Антон, без фамилии и отчества. Откуда он появился на нашей улице, никто толком не знал. Ходили слухи о каком-то его темном прошлом, но люди любят напускать туман на неизвестность. Он поселился на нашей улице, купив небольшой дом. Дети всегда по-своему оценивают любое новшество, отсюда конфликты с предыдущим поколением. Странно, что взрослые не хотели, чтобы мы с ним водились, но сами уважали Антона, охотно беседовали с ним и, что самое главное – спокойно давали ему в долг. Во время нашей юности такое отношение к человеку имело большое значение, ибо каждая копейка в семье была на счету. Чем же он интересовал окружающих и нас мальчишек? Мне он казался кем-то потусторонним — выходцем с того света. Я не знаю, почему меня не оставляла такая мысль, но она присутствовала постоянно. Во взгляде его было некое загадочное пространство. Сначала взгляд, а в его пространстве находились люди, предметы, на которые он смотрел. Пространство у него было свое, а в нем сквозь свои звуки и лица он ловил наше присутствие рядом. Где накопил он этот мысленный объём, мы не знали, но осязали его. Скорее всего, мы и общались с этим пространством, а вовсе не с ним самим. Мы любили находиться рядом с ним, хотя он редко что-либо рассказывал, а только помогал своим присутствием говорить нам. О чем же мы говорили? Вовсе даже не о поэзии. Но она была. Она жила в пространстве, к которому мы обращались. Со стороны все это могло показаться странным. Мальчишки разговаривали между собой, а между ними находился взрослый человек, почти не говоривший слов, но между тем весь разговор предназначался ему. Дети первыми понимают значение личности. Они еще не наделены жизненным опытом и потому ошибаются редко.
Антон часто куда-то исчезал. Видимо, уезжал на работу. Мы не то чтобы скучали о нем, просто без него нам не хотелось разговаривать между собой. Возвращаясь домой, Антон пускался в загул. Пил сам, угощал других. Напившись, он не ругался, не буянил, а только тоскливо глядел в свое же незримое пространство. Что видел он перед собой? Какие неудавшиеся мечты всплывали в его памяти? Я много раз наблюдал за ним в минуты его полного отчуждения. Мне было жаль его. Он казался отверженным в мире добра, и зла тоже, обрывком какой-то жизни. Жизни никому неведомой и потому загадочной. Он мог часами сидеть на скамейке у своего дома, глядя в себя. Но этот взгляд отнюдь не был взглядом помешавшегося умом пьяницы. В этом взгляде жила мысль. Это пугало. Но это был страх, свойственный всем людям, страх неизвестности, в которую хочется идти. И мальчишки шли, невзирая на недовольство отцов. Угрозы угрозами, но мы частенько видели самих отцов, оживленно беседующих в присутствии Антона. После этих их дискуссий у Антона мы – мальчишки несколько дней были свободны от отцовских окриков и наказаний. Отцы даже как-то совсем по-другому разговаривали с нами, как бы сочувственно, что ли. Приходили люди с других улиц и даже женщины о чём-то толковали с ним…
Отдалившись теперь на расстояние прожитых лет, я все равно не могу понять этого влияния, оказываемого присутствием Антона, всего лишь присутствием, на окружающих его людей. Люди не то чтобы добрели, они становились задумчивее. Я не помню ни одного слова, сказанного им. Почему? Потому что слова не были важны, важно было само его присутствие.
Антон умер неожиданно. Как и появился. Приехали его родственники, началась суета, какие-то тяжбы между ними. Это меня и моих сверстников мало интересовало. Мы ощутили пустоту. Пустоту наших разговоров. Никчемность отчаянного вранья, которое некому стало выслушать. Я смотрел на лежащего в гробу Антона, думая, что именно теперь он ушел туда, откуда пришел к нам. Он был видением, которому доверяли мысли, чтобы он передал их туда, откуда пришел. Куда, никто не знал. Да и зачем? Мысли, высказанные пространству, тоже мысли, но без всяких последствий, что иногда очень важно. Антон был прибежищем этих мыслей, духовным отцом, который, принимая исповеди, сохранял их тайну. К нему приносили свои неудачи, и он принимал их, плюсовал к своим, как бы отправлял грехи. Люди становились светлее, отдав ему свое темное, гнетущее душу. Он собирал всё. Собирал безвозвратно. И вот он умер, унося с собой бремя своих и чужих неудач, унося от нас мелочность и злость. Я смотрел на людей, провожающих Антона в последний путь и видел в их глазах благодарность за унесенный им, забранный у них, тяжкий груз. Мне казалось, что этот человек специально и приходил за всем этим, а теперь с чувством исполненного долга отправился к себе. Он был выходцем с того света, где еще живут люди, верящие в доброту людей. Наверное, таким и должно быть пришествие. Доброе пришествие.
Вспомнилось и рас сказалось 25.08. 2021.