"Пиковая дама"

"Пиковая дама"

Памяти Владимира Васильевича

и Евдокии Матвеевны Смирновых

«Герман вздрогнул: в самом деле,

вместо туза у него стояла…»

(Александр Пушкин. «Пиковая дама»)

— …Слова слаще звуков МоцАрта:

«Графиня, ценой одного rendez-vous,

Хотите, пожалуй, я Вам назову

Три карты, три карты, три карты!..»

Репродуктор висел на стене за платяным шкафом. У самой двери, чуть выше выключателя. Старый-престарый, с шоколадного цвета корпусом, он был украшен литым барельефом из бакелита. Слева от затянутого сеткой отверстия вздымался Александрийский столп, справа молча кому-то грозил тюремный шпиль Петропавловского собора.

Древний аппарат находился в превосходном состоянии. Потенциометр регулировал громкость без малейшего хрипа, динамик сороковых годов выдавал звук, сравнимый с качеством японских магнитофонов из комиссионки Апраксина двора, среди которых самый дешевый стоил тысячу рублей. Хотя гробоподобному устройству исполнилось лет сорок, а прежние жильцы этой комнаты не выключали его даже на ночь.

Впрочем, думать о тех жильцах мне не хотелось. Это было слишком грустно: мне самому меньше, чем через год, предстояло оказаться в категории «прежних». Ведь независимо от того, удастся ли защитить диссертацию грядущей зимой, или все отложится на месяцы, срок аспирантуры заканчивался в январе и меня ждала дорога в нелюбимый город своего рождения. После которой оставалось всю оставшуюся жизнь с тоской вспоминать несколько лучших лет, проведенных в Ленинграде.

Но январь ожидался только в январе, а сейчас стоял март. Точнее, его седьмое число. За окном не звенела капель, там сиял давно очистившийся от снега и уже высохший двор; на низком подоконнике в двух бутылках из-под молока ждали своего часа свежие веточки мимозы.

Одна предназначалась на вечер — для высокой белокурой девушки, с которой я неделю назад познакомился в Большом зале филармонии. Второй предстояло пойти в ход раньше: когда вернется с работы соседка Елизавета Ивановна. Невысокая и почти толстая, годящаяся мне в матери.

Приготовил я вторую ветку не для того, чтобы она не услышала ничего лишнего, когда я…

Если мне удастся ближе к ночи привести сюда девушку с первой веткой.

И не потому, что она водила меня в детскую стоматологическую поликлинику, где служила старшей медсестрой: зубы на ленинградской сырости болели постоянно. Я любил Елизавету Ивановну за все вообще. Она не имела образования, не сумела выучиться после войны, носила простую русскую фамилию, но я в жизни не встречал более умной женщины и называл ее исключительно «товарищем генералом».

Купив пушистую мимозу у цыганки в бог знает какую рань, я мог хоть как-то отплатить Елизавете Ивановне за то, что соседкой посчастливилось иметь именно ее.

Да, я был счастлив. И испытывал непреходящую благодарность к соседу по комнате в университетском общежитии. Брутальному азербайджанцу, который отселил меня через своего знакомого армянина, имевшего приятелем еврея, уехавшего в Болгарию, но оставившего здесь русскую племянницу. Для нее эта комната-трамвайчик в коммуналке на двух соседей — с простывшей насквозь аркой под полом и узким окном в торце — служила приданым на будущие времена.

Я не снимал комнату; жил просто так, оплачивая лишь свет на половину общего счетчика и квартплату по квитанции. Уж не знаю, каким образом и за какие услуги азербайджанец договорился с хозяевами, хотя мог жить здесь сам. В центре города, в двух остановках или в десяти минутах ходьбы от Московского вокзала. Но ему было лучше там, где он остался. Ведь в университетском городке близ Старого Петергофа стояли бок о бок три общежитских сталагмита: наш математический, физфаковский и уже переселенного, хоть еще и не переехавшего химфака. И свою страсть, ради которой была освобождена от меня аспирантская «двухместка», мой коллега с кафедры математического анализа мог удовлетворять без визитов в Филармонию. Ему было достаточно прогуляться по двенадцати этажам и заглянуть на кухни — ну, в крайности спуститься вниз и перейти через площадь в соседний корпус, числящийся под тем же номером 66 по улице Ботанической.

А мне было замечательно тут — как может быть человеку в возрасте неполной четверти века, когда весь век еще остается впереди.

Сегодня я чувствовал себя изумительно.

Солнце сияло за немытыми с позапрошлой осени стеклами, запах свежей мимозы пластами слоился по комнате, из угла звучала «Пиковая дама» с Атлантовым и Образцовой...

Я лежал на кровати, копя силы к вечеру и позволив себе отложить до завтра… или даже до послезавтра очередную страницу введения, которое начал понемногу писать.

* * *

-…Славк, а Славк… К тебе можно?..

— Можно, дядя Гриня, — ответил я.

Мужа Елизаветы Ивановны я любил не меньше, чем ее саму. Дядя Гриня был профессиональным шофером и тихим домашним пьяницей — вероятно, по последней причине соседка обожала меня как жильца непьющего и потому не представляющего опасности.

Дядя Гриня тоже любил меня и не упускал случая поговорить. Но отличался деликатностью и, постучавшись, в случае незапертости двери проходил только до шкафа. Если я сидел над своей чертовой диссертацией, он вздыхал и удалялся; если же нет, то молча ждал приглашения.

— Входите, дядя Гриня, — предложил я и сел на кровати.

— Славка, завтра восьмое марта, — сказал он, примостившись на стул у моего маленького стола. — Вот решил тетю Лизу поздравить.

Мне дядя Гриня аттестовал жену тетей Лизой, как мог бы называть ее я, не произведя в генералы. К ней самой обращался не иначе, как «мамочка».

— Хорошее дело, — подтвердил я.

— Вот подарок купил. В галантерее на Староневском — знаешь, эта вот, длинная, где и расчески и одеколоны и все такое? От нас выйти, через два двора и на другую сторону?

Я кивнул. Дядя Гриня аккуратно сдвинул мой рукописный развал, извлек из кармана нечто в белой упаковочной бумаге, обвязанное крест-накрест нитяной ленточкой, и положил на край стола.

— «Пиковая дама»… Говорят, хорошие духи?

— Зашибенские, — ответил я.

И сразу вспомнил, что такие когда-то были у моей мамы. Тяжелый стеклянный параллелепипед с квадратным основанием и выдавленными на боковых гранях знаками карточных мастей. Мне страшно нравилась пробка — притертая так хорошо, что всякий раз казалось, будто я открываю ее первым из всех. Правда, те духи были в огромной коробке с бархатным ложементом — в этом сверточке мог уместиться лишь один флакон, да и то уменьшенного объема. Но времена менялись, причем явно не в лучшую сторону; мне не хотелось расстраивать соседа и потому я ничего не сказал, а лишь добавил:

— Высший класс. Лизавета Ивановна обрадуется. Я вот ей тоже цветы купил.

— Вот ты, Славка, молодец, — оживился дядя Гриня. — Тебя люблю за то!

Он только сейчас заметил две желтых ветки на окне.

— Я на эту «Пиковую даму» трешку отложил. А она дешевле вышла — коробку на витрине увидел, пальцем ткнул, продавщица квитанцию выписала, в кассе чек пробили и еще сдачу дали. Попросил в бумажку завернуть — похихикала, но духи завернула и даже бантик навязала. Я хотел сразу цветы купить, но решил — домой зайду, оставлю, а то уроню да разобью. Ну, а теперь…

— Так есть же цветы, дядь Гринь, — напомнил я. — Чего вам куда-то идти, на Невском уже нет нигде ничего. От нас двоих, духи и цветы, всего и делов-то!

— Всего и делов-то!

Дядя Гриня засмеялся.

— Цветы есть, деньги остались… За маленькой схожу, а то припасы кончились.

Я вздохнул.

«Больших» в нашем доме не водилось: проспиртованному насквозь организму было достаточно «маленькой».

Которую сегодня спровоцировал я, по глупости предложив совместное поздравление.

Но укорять себя не имело смысла: моя мимоза служила лишь поводом, не найдись ее — нашелся бы другой. Бороться с дяди Грининым пьянством было все равно, что детской лопаткой отгребать снежную лавину.

* * *

-…Тихо, муха, не гуди!!!..

Я вздрогнул, только сейчас поняв, что улетел куда-то в эмпиреи.

А сейчас проснулся от громких голосов на кухне. Спал я, конечно, недолго: Германн еще объяснялся с Лизой в несуществующей любви. Но за это время соседка пришла с работы, а дядя Гриня…

— …Я тебя, мамочка, с праздником поздравил, при том…

— Ты еще и напритомиться успел?!

Имелся за дядей Гриней грех: пьяненький, он через каждое слово говорил «при том». Это меня не удивляло: мой собственный дед, быв когда-то начальником в городе на Урале, выучился местному языку. И стоило ему выпить хоть стопку, как по одному лишь «иптэш» — в устах башкирина означавшего «товарищ» — бабушка определяла непозволительное состояние.

— …Ты меня…

— Иди с глаз долой, а то по башке тресну, мало не покажется!

Хлопнула входная дверь; дядя Гриня убежал к сыну — такому же пьянице, но живущему отдельно.

Милой Елизавете Ивановне вряд ли хватило для праздника духов, которые выпивший муж вручил кое-как, забыв позвать меня с мимозой.

Соседку стоило утешить.

Я пригладил волосы перед зеркалом, взял из бутылки душистый веничек, стряхнул воду на пол и пошел на кухню.

* * *

— Спасибо, Слава, — в десятый раз повторила соседка.

И поставила мне на стол тарелку горячих пирожков.

— Товарищ генерал, я же лопну! — для порядка отказался я.

— Ешь, давай — худющий, как черт…

Я блаженно улыбнулся.

— …Ты мне цветы принес. А уж он — поздравил так поздравил!

-…Мой туз берет!!!

— дрожащим голосом прокричал из моей комнаты Германн.

Нет, Ваша дама бита!

— ласково ответил Чекалинский.

Какая дама?

— Дама пик, которую Вы держите в руках!..

— …Смотри, что этот старый пёс подарил мне на восьмое марта!

Я поднял голову.

На соседском столе лежала коробочка игральных карт, с которой ехидно улыбалась пиковая дама.

2018 г.

© Виктор Улин 2018 г.

Ссылка на произведение на www.litres.ru:
https://www.litres.ru/viktor-ulin/ahilat-macot-28953806/

 

Прочли стихотворение или рассказ???

Поставьте оценку произведению и напишите комментарий.

И ОБЯЗАТЕЛЬНО нажмите значок "Одноклассников" ниже!

 

+1
06:45
643
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!