Что касается самопрезентации, то вспомнилось одно не новое стихотворение, где я в принципе всё о себе сказала. Стих длинный, поэтому дам ссылку, дабы не засорять пространство: pisateli-za-dobro.com/3942-vavilonskaja-bashnja.html
Задание 1. Художественный автопортрет. Раздумывать долго над тем, как я изобразила бы себя, не пришлось. Есть одна картина, которая отражает то, что и мне хотелось бы передать: с одной стороны, двойственность своей натуры, где практичный ум юриста спорит с творческой непостоянностью художника; с другой — то, что моя главная опора в жизни — я сама, моё второе «я». Наверняка многие уже догадались, о какой картине речь. Это «Две Фриды» известной мексиканской художницы Фриды Кало.
Холст, масло, яркая цветовая палитра, символика сюрреализма — то, что надо для автопортрета.
А болгары опять скандалят, что российский культурный центр в Софии опять как-то не так роль Болгарии представил в создании азбуки. Собираются политический протест подавать. Договорились до того, что и христианство они нам принесли, и даже от татаро-монгол освободили:)
Лариса, это, увы, не моё стихотворение, а Бродского. А вот это написано им ровно 40 лет назад: Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке. С высоты ледника я озирал полмира, трижды тонул, дважды бывал распорот. Бросил страну, что меня вскормила. Из забывших меня можно составить город. Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна, надевал на себя что сызнова входит в моду, сеял рожь, покрывал черной толью гумна и не пил только сухую воду. Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок. Позволял своим связкам все звуки, помимо воя; перешел на шепот. Теперь мне сорок. Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.
Нельзя, просто невозможно сегодня пройти мимо ещё одного праздника, ещё одной важной даты — 80-летия Иосифа Бродского, не только выдающегося поэта и лауреата Нобелевской премии по литературе, но и человека, внесшего огромный вклад в дело пропаганды русской словесности. Будучи изгнанным из СССР, он преподавал историю русской литературы, русскую и мировую поэзию, теорию стиха, написал множество эссе о роли языка в жизни человека, его творчестве. Наверное, совсем не случайно эти два праздника пересеклись в одной точке, 24 мая. Бессмертия у смерти не прошу. Испуганный, возлюбленный и нищий, - но с каждым днём я прожитым дышу уверенней и сладостней и чище.
Как широко на набережных мне, как холодно и ветрено и вечно, как облака, блестящие в окне, надломленны, легки и быстротечны.
И осенью и летом не умру, не всколыхнётся зимняя простынка, взгляни, любовь, как в розовом углу горит меж мной и жизнью паутинка.
И что-то, как раздавленный паук, во мне бежит и странно угасает. Но выдохи мои и взмахи рук меж временем и мною повисают.
Да. Времени — о собственной судьбе кричу всё громче голосом печальным. Да. Говорю о времени себе, но время мне ответствует молчаньем.
Лети в окне и вздрагивай в огне, слетай, слетай на фитилёчек жадный. Свисти, река! Звони, звони по мне, мой Петербург, мой колокол пожарный.
Пусть время обо мне молчит. Пускай легко рыдает ветер резкий и над моей могилою еврейской младая жизнь настойчиво кричит.
Уважаемые коллеги! Дорогие друзья! Действительно, немного странно и даже грустно быть сегодня не на «Славянском слове» вместе с вами, а дома, у экрана компьютера. Но наш праздник — праздник культуры, письменности, просвещения — не омрачат никакие вирусы. Потому что у всех нас есть одна противовирусная прививка — прививка любви к родному слову, к литературе, к творчеству. Она помогает нам выжить в трудные минуты жизни, помогает сохранить свою национальную идентичность в любой точке планеты, найти друзей и единомышленников, с которыми хочется делиться своими строками. Я счастлива, что у нас есть этот Литературный клуб, под сенью Кирилла и Мефодия собравший таких разных, противоречивых, но безусловно талантливых и думающих людей, посвятивших всю свою жизнь или её частицу Славянскому Слову, нелёгкому писательскому труду. С праздником, друзья! Пусть вам легко пишется, свободно дышится, пусть все мечты сбываются!
Юлия, как правильно, что в этот день вы вспомнили своих учителей. Наверное, у каждого из нас на жизненном пути были такие люди, оставившие яркий, запоминающийся след!
Машенька, ещё не встретились. Демид в Германии на лечении. Надеемся, что скоро он сможет вернуться домой, на Алтай, и возобновят почтовое сообщение между ЕС и Россией. И медвежонок Игнат полетит к своему маленькому другу.
Новый взгляд на обыденное. Глазами старой скатерти, или история одного превращения.
Я — скатерть. Красивая скатерть из настоящего, тяжёлого зелёного бархата, сплетенного из шёлковых нитей, обрамлённая золотистой шёлковой бахромой. На болгарском называюсь «покривка», что тоже звучит красиво. Росица, моя первая хозяйка, доставала меня только по особым, торжественным случаям и застилала большой стол, вокруг которого собиралась вся семья, все близкие и дальние родственники. Её ладони, натруженные, ещё недавно срезавшие грозди светящегося янтарём винограда, тёплые, как солнце ранней осенью в предгорьях Балкан, разглаживали невидимые глазу складочки – и мне передавалось её настроение. Ах, как любила я эти праздники, расписные глиняные миски и тарелки, полные кувшины вина, весёлую музыку, под которую все пускались в пляс… Но годы берут своё, постарела моя Росица, а в доме появилась новая хозяйка, Тодорка, шустрая, молодая, установившая свои порядки. Теперь столы покрывались современными яркими скатёрками, а меня отправили доживать век в ящик старого, рассохшегося от времени комода. Я отяжелела, покрылась пятнами, местами протёрлась… Лишь иногда удавалось мне взглянуть из глубины на мой любимый старый дом… И вот однажды комод заскрипел, выдвигая ящики, а постаревшая и усталая Тодорка стала доставать из него покрывала, салфетки, разные тряпицы и складывать в большой мешок. Туда же отправили и меня. Кто-то ухватил мешок и потащил нас прочь из моего любимого дома. Душа разрывалась от боли и страха… Так я оказалась на сельском базаре, в ворохе никому не нужных вещей, заполнявших широкий прилавок. Крикливая цыганка в пёстрых одеждах зазывала покупателей, которые нехотя копались в грудах тряпья, время от времени что-то покупая. На меня никто не обращал внимания… В один из дней рядом с прилавком остановилась женщина, не похожая на обычных покупателей – у неё были светлые волосы, бледная кожа, чужестранный выговор. Она осторожно перебирала товар, откладывая то одну, то другую тряпицу в сторону, пока не добралась до меня. Женщина радостно вскрикнула и быстро заговорила на незнакомом языке, обращаясь к сопровождавшему её мужчине. Странно, но отдельные слова были мне понятны. Она нежно поглаживала мои ворсинки, и тепло её рук напомнило мне Росицу… Меня завернули в большой лист бумаги вместе с кружевной салфеткой и ещё парой кусков ткани. И я отправилась в свой новый дом, не представляя, какие испытания и перемены уготованы мне судьбой. Сначала меня долго крутили в какой-то железной коробке в мыльной пене под струями горячей воды. Потом повезли куда – то, где погружали в ёмкости с тёмно-синей краской. Так я сменила цвет. С нетерпением ожидала я, когда буду красоваться на столе, в окружении незнакомой посуды. Но что это? Моя новая хозяйка, Галина, достав большие ножницы, нитки, иголки и ещё много неизвестных мне предметов, стала разрезать меня на куски… Такую ли печальную кончину я себе представляла? Уж лучше бы я лежала в тёмном комоде или даже на продуваемом ветрами рыночном прилавке… Прошло несколько дней, когда работа была закончена. Мои кусочки собраны воедино, крепко сшиты и набиты опилками. Хозяйка усадила меня посредине большого стола и в висящем напротив зеркале я увидела себя. Теперь я не старая изношенная скатерть. Я – очаровательный медвежонок с глазками – бусинками и красным бантом на шее. А на груди у меня вышито маленькое сердечко. У меня даже есть имя – Игнат. И множество соседей – игрушек, сделанных руками моей хозяйки – не только из бархата и плюша, но и из ваты, папье-маше и других материалов. Она так и называет нас – Галин городок. Но на этом мои приключения не закончились. Не успел я обжиться в новом облике в этом чудесном городке, как хозяйка, узнав, что где-то далеко, в другой стране, маленький больной мальчик по имени Демид нуждается в помощи, решила не оставаться в стороне. И объявила лотерею, назначив меня главным призом. Я, конечно, не совсем понимал, что значит быть призом, но гордился. Люди, которым я понравился и которые хотели помочь мальчику, отправляли его маме деньги на операцию. А выиграла меня женщина, которая вместе со мной рассказывает вам эту удивительную историю превращения старой скатерти в плюшевого медвежонка. Сейчас я временно живу у неё. Временно потому, что она решила меня отправить к Демиду, как только он вернётся после операции домой. Ведь у каждого ребёнка должен быть свой медвежонок. И не важно, что раньше он был скатертью. Сейчас в его груди бьётся настоящее сердце…
pisateli-za-dobro.com/3942-vavilonskaja-bashnja.html
Раздумывать долго над тем, как я изобразила бы себя, не пришлось. Есть одна картина, которая отражает то, что и мне хотелось бы передать:
с одной стороны, двойственность своей натуры, где практичный ум юриста спорит с творческой непостоянностью художника; с другой — то, что моя главная опора в жизни — я сама, моё второе «я».
Наверняка многие уже догадались, о какой картине речь.
Это «Две Фриды» известной мексиканской художницы Фриды Кало.
Холст, масло, яркая цветовая палитра, символика сюрреализма — то, что надо для автопортрета.
А вот это написано им ровно 40 лет назад:
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.
Наверное, совсем не случайно эти два праздника пересеклись в одной точке, 24 мая.
Бессмертия у смерти не прошу.
Испуганный, возлюбленный и нищий, -
но с каждым днём я прожитым дышу
уверенней и сладостней и чище.
Как широко на набережных мне,
как холодно и ветрено и вечно,
как облака, блестящие в окне,
надломленны, легки и быстротечны.
И осенью и летом не умру,
не всколыхнётся зимняя простынка,
взгляни, любовь, как в розовом углу
горит меж мной и жизнью паутинка.
И что-то, как раздавленный паук,
во мне бежит и странно угасает.
Но выдохи мои и взмахи рук
меж временем и мною повисают.
Да. Времени — о собственной судьбе
кричу всё громче голосом печальным.
Да. Говорю о времени себе,
но время мне ответствует молчаньем.
Лети в окне и вздрагивай в огне,
слетай, слетай на фитилёчек жадный.
Свисти, река! Звони, звони по мне,
мой Петербург, мой колокол пожарный.
Пусть время обо мне молчит.
Пускай легко рыдает ветер резкий
и над моей могилою еврейской
младая жизнь настойчиво кричит.
Я счастлива, что у нас есть этот Литературный клуб, под сенью Кирилла и Мефодия собравший таких разных, противоречивых, но безусловно талантливых и думающих людей, посвятивших всю свою жизнь или её частицу Славянскому Слову, нелёгкому писательскому труду.
С праздником, друзья! Пусть вам легко пишется, свободно дышится, пусть все мечты сбываются!
Я — скатерть. Красивая скатерть из настоящего, тяжёлого зелёного бархата, сплетенного из шёлковых нитей, обрамлённая золотистой шёлковой бахромой. На болгарском называюсь «покривка», что тоже звучит красиво. Росица, моя первая хозяйка, доставала меня только по особым, торжественным случаям и застилала большой стол, вокруг которого собиралась вся семья, все близкие и дальние родственники. Её ладони, натруженные, ещё недавно срезавшие грозди светящегося янтарём винограда, тёплые, как солнце ранней осенью в предгорьях Балкан, разглаживали невидимые глазу складочки – и мне передавалось её настроение. Ах, как любила я эти праздники, расписные глиняные миски и тарелки, полные кувшины вина, весёлую музыку, под которую все пускались в пляс…
Но годы берут своё, постарела моя Росица, а в доме появилась новая хозяйка, Тодорка, шустрая, молодая, установившая свои порядки. Теперь столы покрывались современными яркими скатёрками, а меня отправили доживать век в ящик старого, рассохшегося от времени комода. Я отяжелела, покрылась пятнами, местами протёрлась… Лишь иногда удавалось мне взглянуть из глубины на мой любимый старый дом…
И вот однажды комод заскрипел, выдвигая ящики, а постаревшая и усталая Тодорка стала доставать из него покрывала, салфетки, разные тряпицы и складывать в большой мешок. Туда же отправили и меня. Кто-то ухватил мешок и потащил нас прочь из моего любимого дома. Душа разрывалась от боли и страха…
Так я оказалась на сельском базаре, в ворохе никому не нужных вещей, заполнявших широкий прилавок. Крикливая цыганка в пёстрых одеждах зазывала покупателей, которые нехотя копались в грудах тряпья, время от времени что-то покупая. На меня никто не обращал внимания…
В один из дней рядом с прилавком остановилась женщина, не похожая на обычных покупателей – у неё были светлые волосы, бледная кожа, чужестранный выговор. Она осторожно перебирала товар, откладывая то одну, то другую тряпицу в сторону, пока не добралась до меня.
Женщина радостно вскрикнула и быстро заговорила на незнакомом языке, обращаясь к сопровождавшему её мужчине. Странно, но отдельные слова были мне понятны. Она нежно поглаживала мои ворсинки, и тепло её рук напомнило мне Росицу…
Меня завернули в большой лист бумаги вместе с кружевной салфеткой и ещё парой кусков ткани. И я отправилась в свой новый дом, не представляя, какие испытания и перемены уготованы мне судьбой.
Сначала меня долго крутили в какой-то железной коробке в мыльной пене под струями горячей воды. Потом повезли куда – то, где погружали в ёмкости с тёмно-синей краской. Так я сменила цвет. С нетерпением ожидала я, когда буду красоваться на столе, в окружении незнакомой посуды. Но что это? Моя новая хозяйка, Галина, достав большие ножницы, нитки, иголки и ещё много неизвестных мне предметов, стала разрезать меня на куски… Такую ли печальную кончину я себе представляла? Уж лучше бы я лежала в тёмном комоде или даже на продуваемом ветрами рыночном прилавке…
Прошло несколько дней, когда работа была закончена. Мои кусочки собраны воедино, крепко сшиты и набиты опилками. Хозяйка усадила меня посредине большого стола и в висящем напротив зеркале я увидела себя. Теперь я не старая изношенная скатерть. Я – очаровательный медвежонок с глазками – бусинками и красным бантом на шее. А на груди у меня вышито маленькое сердечко. У меня даже есть имя – Игнат. И множество соседей – игрушек, сделанных руками моей хозяйки – не только из бархата и плюша, но и из ваты, папье-маше и других материалов. Она так и называет нас – Галин городок.
Но на этом мои приключения не закончились. Не успел я обжиться в новом облике в этом чудесном городке, как хозяйка, узнав, что где-то далеко, в другой стране, маленький больной мальчик по имени Демид нуждается в помощи, решила не оставаться в стороне. И объявила лотерею, назначив меня главным призом. Я, конечно, не совсем понимал, что значит быть призом, но гордился. Люди, которым я понравился и которые хотели помочь мальчику, отправляли его маме деньги на операцию. А выиграла меня женщина, которая вместе со мной рассказывает вам эту удивительную историю превращения старой скатерти в плюшевого медвежонка. Сейчас я временно живу у неё. Временно потому, что она решила меня отправить к Демиду, как только он вернётся после операции домой. Ведь у каждого ребёнка должен быть свой медвежонок. И не важно, что раньше он был скатертью. Сейчас в его груди бьётся настоящее сердце…