Мы любим лыжные прогулки подальше от селений гулких, где ноги греют у печурки, сменяя тапочки на бурки, где утром варят кофе в турке, где ночью страшно в закоулке. А здесь — в лесу — сугробы-булки и солнце, как желток в мензурке. Нас, как друзей, встречают ели, что платья белые надели. И снегири, и свиристели к нам, как к знакомым, прилетели. А мы идём лыжнёй-тропою: я, ты и лабрадор за мною.
Путь рыболова, как путь самурая: Тесно душе — полушубок твой кокон. Вот и дрожишь, словно лист, замерзая, Кажется счастьем вновь пойманный окунь. Кажутся добрыми белые змейки: Ластятся к валенкам, словно живые. Как сторожа у судьбины — злодейки Сосны у озера в ряд вековые. Кошкой приблудною смотрит за нами, Нас сторожит, время странных иллюзий, Чтобы окутать туманными снами, Чтоб утопали в их космосе люди.
Погулять пошли мы с мужем. Пара мы, других не хуже. Возле дома час уж кружим… Вижу: он устал, натружен; Отдых срочно мужу нужен, Улыбается, но тужит. Час неровен — занедужит! Ласка пластырем послужит И хороший плотный ужин.
Давай с тобой поговорим. Снега накладывают грим на город. Мы сроднились с ним: мы для него живём, творим, надеждой детскою горим, что, как усталый пилигрим, он отдохнёт. Поговорим как скучен этот монорим метелей, мы его корим за неизбежность; как раним здесь каждый: шут, проказник, мим.
Город из красного кафеля и кирпичей, Кажется, брошенный, кажется, даже ничей, Кажется, выгорел в вихре осенней листвы… Вы не поверите, ветер об этом завыл! Вы не поверите, он наслаждался огнём, Сказочным пламенем цвет у деревьев унёс, И разметелилось, выцвела зелень травы. Вы не поверите, как обезумела высь Вы не узнаете в сером серебрянный звон, И в этой музыке город растёкся листвой И светом лампочек, и догоревших свечей Мир перекрасился в красную кровь кирпичей.
Взор был дерзок, гордой осанка, а душа — птицей парящей… От былого нет и остатка, — мне не быть вновь настоящей. И теперь я с горя и муки, как зима, вся побелела: словно ветки, согнуты руки и душа одервенела. Пусть буран саваном белым обрядил сёла и пашни, — мне не быть гордой и смелой, а душе — птицей парящей. 00101001 — чётные строки 00110010
подальше от селений гулких,
где ноги греют у печурки,
сменяя тапочки на бурки,
где утром варят кофе в турке,
где ночью страшно в закоулке.
А здесь — в лесу — сугробы-булки
и солнце, как желток в мензурке.
Нас, как друзей, встречают ели,
что платья белые надели.
И снегири, и свиристели
к нам, как к знакомым, прилетели.
А мы идём лыжнёй-тропою:
я, ты и лабрадор за мною.
Сроки, даты и числа
И выводит узор
На окне без конца.
Поступь краткого дня
Осторожная, лисья,
Но покорна давно
Всем законам творца.
По утру белый холст
Вышьет крестиком стая
И стремглав упорхнёт
Лишь от взмаха руки.
Тяжелы облака,
Небеса укрывая,
Как снега в январе —
Холодны, глубоки.
И уже тяготят
Разговоры с соседом.
Я хочу одного:
Отдохнула б душа!
С чашкой кофе в руке,
Лишь закутавшись пледом,
Эти зимние дни
Провожу неспеша.
Он закружился в ритме танца,
Разгорячённых лиц касался,
А мы — смеялись невпопад.
А мы дурачились с тобой:
Ловили лёгкие снежинки…
Нас Бог слепил — две половинки,
Соединил одной судьбой.
Три зимних месяца прошли
Как волшебство и снег растаял…
Казалось — мы мудрее стали,
Но счастья вот не сберегли.
А снег кружится, невесом,
Плутает где-то меж домами,
Все улицы укрыв коврами,
Реальность превращая в сон.
И снова всё белым-бело.
Мне одиночество — награда,
Люблю я время снегопада.
Декабрь. Каминное тепло.
Путь рыболова, как путь самурая:
Тесно душе — полушубок твой кокон.
Вот и дрожишь, словно лист, замерзая,
Кажется счастьем вновь пойманный окунь.
Кажутся добрыми белые змейки:
Ластятся к валенкам, словно живые.
Как сторожа у судьбины — злодейки
Сосны у озера в ряд вековые.
Кошкой приблудною смотрит за нами,
Нас сторожит, время странных иллюзий,
Чтобы окутать туманными снами,
Чтоб утопали в их космосе люди.
ты приходишь и каждой ноченькой
осторожно мне гладишь локоны,
называешь любимой доченькой.
А село обрастает слухами,
как снегами порою вьюжною,
что позоришь детей со внуками
и встречаешься с незамужнею.
Посмотрю ли в окно высокое, —
там зима всё колдует, тужит…
И седеют льняные локоны
от молвы, что метелью кружит.
Мне вины не испить до донышка…
Ты спроси: отчего печальна я?
Сердце жжёт мне не красно солнышко,
а кольцо твоё обручальное.
В первой строке последнего катрена чувствуется сбой.
Пара мы, других не хуже.
Возле дома час уж кружим…
Вижу: он устал, натружен;
Отдых срочно мужу нужен,
Улыбается, но тужит.
Час неровен — занедужит!
Ласка пластырем послужит
И хороший плотный ужин.
Снега накладывают грим
на город. Мы сроднились с ним:
мы для него живём, творим,
надеждой детскою горим,
что, как усталый пилигрим,
он отдохнёт. Поговорим
как скучен этот монорим
метелей, мы его корим
за неизбежность; как раним
здесь каждый: шут, проказник, мим.
Город из красного кафеля и кирпичей,
Кажется, брошенный, кажется, даже ничей,
Кажется, выгорел в вихре осенней листвы…
Вы не поверите, ветер об этом завыл!
Вы не поверите, он наслаждался огнём,
Сказочным пламенем цвет у деревьев унёс,
И разметелилось, выцвела зелень травы.
Вы не поверите, как обезумела высь
Вы не узнаете в сером серебрянный звон,
И в этой музыке город растёкся листвой
И светом лампочек, и догоревших свечей
Мир перекрасился в красную кровь кирпичей.
Когда я начинала писать стихи, увлекаясь Ахматовой, мне нравился дольник, а логаэд на него очень похож
а душа — птицей парящей…
От былого нет и остатка, —
мне не быть вновь настоящей.
И теперь я с горя и муки,
как зима, вся побелела:
словно ветки, согнуты руки
и душа одервенела.
Пусть буран саваном белым
обрядил сёла и пашни, —
мне не быть гордой и смелой,
а душе — птицей парящей.
00101001 — чётные строки
00110010