Да, Булат, если по блоковски «хлебнувшая чаю душа» и гоголевски «под шумок самовара, ведется(ущий) согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта...»
Да, чай не обойти стороной. Люблю строки Булата Шалвовича «Тот, кто крепкий чай разлюбит...» Приведу одно своё:
Зелёный чай «Билочунь»*
Император, правитель Цинь Полюбил ароматный чай: «Листья лучше, чем все цветы, Что в своём саду я встречал!» Плотно скрученные в спираль В тонкостенный бросают чан – В бывшей глиной фарфор. – Ударь! Стукнул палочкой – зазвучал… Изумрудный поспел настой, Что воспет за века в речах…** Время трапезы… Слово, стой! Аромат… ________Вкус… Их – цвет венчал!
* В переводе «Изумрудная спираль» ** Чай часто называют «одной нежностью и тремя свежестями», подразумевая под нежностью срываемые почки с листочком, а также свежий цвет, свежий аромат и свежий вкус.
Я цветы доверила вазе и надела мужской костюм, Туфли на каблуках и счастливую шляпу; Вдохновение в звездопаде, дирижёр – изощрённый ум – Повелитель и маг, голос – почти Шаляпин.
Верите, хрупкая женщина? Но клавиши примут руки – Звук фортепьяно или… _____________________или гитары звон… Я с музыкою обвенчана, о Боже, какие муки! Мир частичкою пыли, словно Армагеддон!
Брошу скомканную реальность, раз фантазии не вместит. Жизнь мелодичных слов рушит засилье прозы. Во вселенной «я» затерялось, как душа, переплывши Стикс. Пленница струнных снов – узница Берлиоза.
Маркиньянс, Маркиньянс – остров спит среди волн. Он на Ладоге встал, там почти никого. Только двое людей, Закадычных врагов; на том острове, где кроме них никого. А когда? А когда? Лет пятнадцать назад… Будто было всегда! Кто был в том виноват? Нет посёлка давно. Только жив кровный враг. Вновь один о другом: Он во всём виноват! За волною волна… Скрип уключин тягуч… Переправа была… Лица пасмурней туч! На одном мысе финн, на другом белорус в постсоветской стране под названием Русь. За годами года, как мгновенья летят… Не простят никогда; никогда не простят… Нет приветливых слов; только злоба всегда — не прощённое зло здесь проводит года…
Маркисьянс, Маркесьянс – остров сетью в воде; как две рыбы в сетях, бьются душеньки две. Коль лесничим финн стал, то другой – браконьер. Клетка злобы тесна: остров мал, чтоб на всех. Коль не снова, то вновь спорят с ночами дни; двое в мире большом, как взаправду, одни. Красным стал бы финн, то… Белорус – белофинн! Не помирит никто; двое — каждый один. Сотней больше, иль меньше; сонмы ждут островов тех мужчин, и тех женщин у которых любовь. Во всём свете на свете остров малый всего, где вам двое ответят, что вокруг никого. В снег ли, в зелень одеты вкруг врагов дерева; зацветает ли лето, или жухнет трава; Их сердца заковала, будто в вечность, зима. Здесь любовь не дневала…Только странность одна…
Марнисьянс, Марнисьянс… Дело к ночи идёт…Почему-то финн спать не торопится, ждёт… Где-то стук топора! Слава Богу, живёт; можно спать до утра…И домой побредёт. Манкисьянс, Манкисьянс…В тишине поздних уз… Уж, пора бы и спать, но не спит белорус… У соседа искрой свет в окне промелькнул. Слава Богу, живой! Словно с сердца спал груз. Марконьянс, Максисьянс… Или как-то не так. Я забыл или знал, только скрыл сей пустяк. Не в названии суть, не ходите искать; мирно ночь вместе пусть будут вновь коротать. Маркиньянс, Маркиньянс. Остров спит среди волн. Он на Ладоге встал, там почти никого. Только двое людей, закадычных врагов. Остров мал, но не всем, — двое врозь там всего.
Случайность и судьба… Где грань проходит у сеченья золотого? И вновь высчитывать пытаешься, и снова За гранью понимания слова. Прочувствовать, и снова повторить В бесчувственной дискретности мышленья: Случайность и судьба… А где спасенье? Игольное ушко В том бесконечном: Быть… Ничтожное, пустое для других! В том ничего незначащем избранье… Утешенный и удивлённый крайне Той близостью далёкого! Испить… И от воды и Духа пригубить, И повторить в воротах мирозданья: Случайность и судьба… И можно дальше жить.
И помалу, помалу, по-тихому По межпальцевой коже батистом С перетянутой паузой артиста Выплеснуться слова. И чудной говорни оттенки Припирают поэта к стенке; Светом Грядого и кровью Стеньки Загораются терема. Упираются в грудь слова: Если тебя ставят к стенке, Что тебе, что она из золота? Что тебе до того, что колота Пулями, серпом и молотом, А у ног зелена трава?
Молча, неспешно он выходил в манеж, Пряча улыбку за грустной маской – Русский проказник, греческий Ганимед Мома умом возмечтал умаслить.
Рухнул в опилки – и… раскатился смех – Мячик смешинки – из кресла в кресло… Бог улыбнулся: смертный “дурак” сумел Каждому дать по кусочку сердца!
Век непотребства – царственный Валтасар Час отреченья встречал не часто. В день отчужденья с маски сползла слеза – Капля… безмерно большого счастья. . *Ганимед — дословно с древне-греч. «затевающий веселье»; Мом – древн-греч. бог смеха.
Всё начиналось просто, как у всех, пелёнки, соски, каши с молоком, Десяток погремушек для утех. На улице трамваев звонкий гомон, Которому я вторил что есть сил – надрывный вопль разносился далеко… А за окном дождь лил – не моросил и вторил вдохновенно небу громом.
Прослушав песни водосточных труб, решил взрослеть, спеша как на пожар. Я каламбурил, словно Сологуб, и складывать слова учился в рифму. Читал запоем, прикупил рюкзак, энтузиазмом ближних заражал… Шла непоседа юность-егоза дорогой, вечно приводящей к Риму.
Невечный город зрелости старел, копил не годы, а мгновенья встреч. Бродягой – говорить поднаторел, немало песен слышала гитара. То солнца юг, то севера ветров прикладывал ко мне земли Творец, Там тело билось веткой о бетон, ломалось, гнулось, а душа… летала.
ется(ущий) согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта...»Приведу одно своё:
Зелёный чай «Билочунь»*
Император, правитель Цинь
Полюбил ароматный чай:
«Листья лучше, чем все цветы,
Что в своём саду я встречал!»
Плотно скрученные в спираль
В тонкостенный бросают чан –
В бывшей глиной фарфор.
– Ударь!
Стукнул палочкой – зазвучал…
Изумрудный поспел настой,
Что воспет за века в речах…**
Время трапезы… Слово, стой!
Аромат…
________Вкус…
Их – цвет венчал!
* В переводе «Изумрудная спираль»
** Чай часто называют «одной нежностью и тремя свежестями», подразумевая под нежностью срываемые почки с листочком, а также свежий цвет, свежий аромат и свежий вкус.
Я цветы доверила вазе и надела мужской костюм,
Туфли на каблуках и счастливую шляпу;
Вдохновение в звездопаде, дирижёр – изощрённый ум –
Повелитель и маг, голос – почти Шаляпин.
Верите, хрупкая женщина? Но клавиши примут руки –
Звук фортепьяно или…
_____________________или гитары звон…
Я с музыкою обвенчана, о Боже, какие муки!
Мир частичкою пыли, словно Армагеддон!
Брошу скомканную реальность, раз фантазии не вместит.
Жизнь мелодичных слов рушит засилье прозы.
Во вселенной «я» затерялось, как душа, переплывши Стикс.
Пленница струнных снов – узница Берлиоза.
Один остров на всех (быль)
Маркиньянс, Маркиньянс – остров спит среди волн. Он на Ладоге встал, там почти никого.
Только двое людей, Закадычных врагов; на том острове, где кроме них никого.
А когда? А когда? Лет пятнадцать назад… Будто было всегда! Кто был в том виноват?
Нет посёлка давно. Только жив кровный враг. Вновь один о другом: Он во всём виноват!
За волною волна… Скрип уключин тягуч… Переправа была… Лица пасмурней туч!
На одном мысе финн, на другом белорус в постсоветской стране под названием Русь.
За годами года, как мгновенья летят… Не простят никогда; никогда не простят…
Нет приветливых слов; только злоба всегда — не прощённое зло здесь проводит года…
Маркисьянс, Маркесьянс – остров сетью в воде; как две рыбы в сетях, бьются душеньки две.
Коль лесничим финн стал, то другой – браконьер. Клетка злобы тесна: остров мал, чтоб на всех.
Коль не снова, то вновь спорят с ночами дни; двое в мире большом, как взаправду, одни.
Красным стал бы финн, то… Белорус – белофинн! Не помирит никто; двое — каждый один.
Сотней больше, иль меньше; сонмы ждут островов тех мужчин, и тех женщин у которых любовь.
Во всём свете на свете остров малый всего, где вам двое ответят, что вокруг никого.
В снег ли, в зелень одеты вкруг врагов дерева; зацветает ли лето, или жухнет трава;
Их сердца заковала, будто в вечность, зима. Здесь любовь не дневала…Только странность одна…
Марнисьянс, Марнисьянс… Дело к ночи идёт…Почему-то финн спать не торопится, ждёт…
Где-то стук топора! Слава Богу, живёт; можно спать до утра…И домой побредёт.
Манкисьянс, Манкисьянс…В тишине поздних уз… Уж, пора бы и спать, но не спит белорус…
У соседа искрой свет в окне промелькнул. Слава Богу, живой! Словно с сердца спал груз.
Марконьянс, Максисьянс… Или как-то не так. Я забыл или знал, только скрыл сей пустяк.
Не в названии суть, не ходите искать; мирно ночь вместе пусть будут вновь коротать.
Маркиньянс, Маркиньянс. Остров спит среди волн. Он на Ладоге встал, там почти никого.
Только двое людей, закадычных врагов. Остров мал, но не всем, — двое врозь там всего.
Свидь
Голубая дорога на Каргополь.
Вологодские, белоозёрские
Караваны судов вместе с баржами:
Солью жить-богатеть – дело твёрдое.
Вот Село – не селом – деревенькою;
Ведь не церковь стоит, а часовенка;
А Село – «селитва» — поселение.
Девятнадцатый век – слишком молодо.
А в селе, что на Свиди (в Астафьево)
Век семнадцатый. Только утрачено!
Помним свято? Так, что ж не залатана!
Беспорточно? Уж лучше б с заплатами.
Золотое сечение
Случайность и судьба…
Где грань проходит у сеченья золотого?
И вновь высчитывать пытаешься, и снова
За гранью понимания слова.
Прочувствовать, и снова повторить
В бесчувственной дискретности мышленья:
Случайность и судьба…
А где спасенье? Игольное ушко
В том бесконечном: Быть…
Ничтожное, пустое для других!
В том ничего незначащем избранье…
Утешенный и удивлённый крайне
Той близостью далёкого! Испить…
И от воды и Духа пригубить,
И повторить в воротах мирозданья:
Случайность и судьба…
И можно дальше жить.
Парочка вопросов
И помалу, помалу, по-тихому
По межпальцевой коже батистом
С перетянутой паузой артиста
Выплеснуться слова.
И чудной говорни оттенки
Припирают поэта к стенке;
Светом Грядого и кровью Стеньки
Загораются терема.
Упираются в грудь слова:
Если тебя ставят к стенке,
Что тебе, что она из золота?
Что тебе до того, что колота
Пулями, серпом и молотом,
А у ног зелена трава?
Паяц
Молча, неспешно он выходил в манеж,
Пряча улыбку за грустной маской –
Русский проказник, греческий Ганимед
Мома умом возмечтал умаслить.
Рухнул в опилки – и…
раскатился смех –
Мячик смешинки – из кресла в кресло…
Бог улыбнулся: смертный “дурак” сумел
Каждому дать по кусочку сердца!
Век непотребства – царственный Валтасар
Час отреченья встречал не часто.
В день отчужденья с маски сползла слеза –
Капля…
безмерно большого счастья.
.
*Ганимед — дословно с древне-греч. «затевающий веселье»;
Мом – древн-греч. бог смеха.
Когда я пришёл на эту землю ©
Всё начиналось просто, как у всех, пелёнки, соски, каши с молоком,
Десяток погремушек для утех. На улице трамваев звонкий гомон,
Которому я вторил что есть сил – надрывный вопль разносился далеко…
А за окном дождь лил – не моросил и вторил вдохновенно небу громом.
Прослушав песни водосточных труб, решил взрослеть, спеша как на пожар.
Я каламбурил, словно Сологуб, и складывать слова учился в рифму.
Читал запоем, прикупил рюкзак, энтузиазмом ближних заражал…
Шла непоседа юность-егоза дорогой, вечно приводящей к Риму.
Невечный город зрелости старел, копил не годы, а мгновенья встреч.
Бродягой – говорить поднаторел, немало песен слышала гитара.
То солнца юг, то севера ветров прикладывал ко мне земли Творец,
Там тело билось веткой о бетон, ломалось, гнулось, а душа…
летала.