Оля, я бы первый катрен оставила на месте. Он гораздо эффектнее, первая строка стразу притягивает внимание. В твоем варианте я бы поменяла первый со вторым. Тогда и использованные времена глаголов будут последовательны.
Кстати, пользуясь случаем, предлагаю поговорить о рифмах. Безусловно, считается идеальным, если все рифмы в стихотворении точные, неоднородные, богатые. Но! иногда это превращает стих в красивый, но бездушный образец академического трудолюбия, а хочется и живой, сиюминутный порыв вдохновения почувствовать. Поэтому не всегда стоит подбирать супер-точную рифму, отказывая ассонансным и диссонансным в праве на существование. Особенно если автор стремится к плавности или избегает жесткой точности. Сочетание точных и неточных рифм придаёт произведению уникальность и гармоничную несимметричность.
белых — елей — пример ассонансной рифмы, в которой совпадают ударный гласный «е» и сонорный согласный «л» после ударного слога (хотя и мягкий в «елей»).
Михаил, не убедили. Да, мы здесь много говорим о теории и технике стихосложения и порой цепляемся к мелочам, но нельзя всё чесать одной гребенкой и лишать автора его индивидуальности. В ваших стихах диминутивы смотрелись бы чужеродно, а у Карины они выглядят органично.
Хочется еще раз заступиться за синичек: Вы помните?.. девочка, кусочки сала Нанизавши на нитку, зимою в саду На ветки сирени бросала Зазябшим синичкам еду... Оно, как синичка, взлетевшая на сирень, Прыгает, бьется о стенки ребра И поет, звеня, щебеча, Благодарность за ласку вашего луча. Михаил Зенкевич, 1918
Кстати, по поводу уменьшительно-ласкательных (или диминутивов)) Считается, что в поэзии они играют важную роль, помогая выразить нежность, теплоту и эмоциональную близость. Такие слова создают особую атмосферу и делают текст более лиричным и мелодичным. Наша ветхая лачужка И печальна и темна. Что же ты, моя старушка, Приумолкла у окна? Или бури завываньем Ты, мой друг, утомлена, Или дремлешь под жужжаньем Своего веретена? Выпьем, добрая подружка Бедной юности моей, Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей.
Вряд ли кто упрекнет Пушкина в «сюсюканьи». А попробуем заменить: Наша ветхая лачуга и печальна и темна. Что же ты, моя старуха, приуныла у окна? … Выпьем, добрая подруга... Кошмар, правда?
Примеров можно найти множество, хотя бы в том же Е.О., написанном совсем не для детей.
А это Некрасовское: «Мало слов, а горя реченька, горя реченька бездонная…» Цель суффиксальных образований, прежде всего, в придании слову эмоционально-экспрессивных оттенков. Тем и велик, и богат русский язык. И не стоит его обеднять, очерствлять. Мир вокруг и без того жесток и черств.
Карина, не стоит идти на поводу у всех нас)) ИМХО, в первоначальной редакции третий катрен был лучше. И мост ледяной красив, и речушка на месте (не слушайте мужчин, это все-таки женское стихотворение). Тут поспорю с Михаилом. Всего два уменьшительно-ласкательных слова (синички, речушка) на стих — вовсе не сюсюканье. Убрала их автор — и стихотворение сразу утратило свое очарование. Давайте еще снежинки заменим на снежины ( ). Да и лесная река вызывает некоторое недоумение. Среди леса как раз небольшие речушки обычно протекают, а не большие реки.
Камерное, изящное стихотворение, которое погружает читателя в уютный зимний пейзаж, где природа застыла на грани перемен. Понравились первые три катрена. Образы просты, но лиричны. Зима здесь оживает в деталях: «танцующая стужа», «искрящиеся снежинки», «сугробы, в которых спит сад». Эти метафоры не только визуальны, но и тактильны — кажется, можно почувствовать холод и легкое кружение снега. Короткие строки мне не помешали услышать особый ритм: как будто идёт автор по тропинке в зимнем лесу, а снег ритмично поскрипывает под ногами в такт рождающимся строкам. Но стихотворение могло бы выиграть при более сложной рифмовке или чуть более оригинальных эпитетах, образах. А ведь у автора они получаются, например, "На ладонях зимы Танцует стужа" — очень хорошо! Как и "Улыбнулся рассвет, Взглянув на землю" . Две такие находки на короткий стих — несомненная удача автора. Во втором катрене запятая не на месте, её надо сместить в конец второй строки. Последнее четверостишие мне показалось здесь лишним, инородным. «Хриплый», «надрывно» — эти образы разрушают умиротворяющую картину зимней дрёмы и противоречат «мечтам наивным». И вообще, откуда в разгар зимы рядом с синичками вдруг взялись грачи, которые в октябре уже улетели, а вернутся к середине марта? Видимо, именно этот диссонанс показывает нам душевное состояние автора: даже в глубине зимы человек (и природа) мечтает о пробуждении, живёт предчувствием весны и перемен. Так, что даже в криках ворон ему чудятся возвратившиеся с юга грачи.
Откроются небесные врата над утомлённой, выжженой землёй. И потечёт, живительна, свята, смывая кровь с ладоней и креста, не будучи ни жертвой, ни судьёй,
холодная, безликая вода, которая начало всех начал… Внутри меня пылают города, и реки утекают в никуда, и рушится единственный причал.
Но вот утихнет торжество стихий. Очнется мир, очищенный от лжи. Простятся и измены, и грехи, прочтутся позабытые стихи, и понимаешь, что за счастье — жить.
Мы все — планеты — прихотью творца. Смывает дождь неверье с наших душ. Электрошоком молнии сердца заводятся и бьются без конца… Я просыпаюсь и встаю под душ.
Философская лирика — горячо любый мной жанр. В стихах Инны сочетаются личное переживание, ностальгия, трагедия времени и тревога за будущее. Мастерски используемые художественные средства делают их живыми, эмоциональными, болезненно-точными. Автор внимательна к деталям (запах скошенной травы, звук метронома, чашечка со знакомой трещинкой, играющие на скрипках цикады), и это придает стихам особую достоверность. Многие стихи написаны от первого лица, с глубокой личной интонацией ("боюсь, боюсь, и в нашу глухомань / придет зараза злобы оголтелой!"), которая усиливает лиризм и исповедальность.
Символизм и метафоричность, музыкальность и ритмичность звукописи, обращение к культурным архетипам, доверительный диалог с читателем — из этого складывается свой, особенный и узнаваемый поэтический почерк Инны Заславской.
Ольга, поздравляю с новой книгой и её успешным полётом к читателям! Помню, что и предыдущая («Полететь над гнездом Софраты»), изданная по итогам конкурса МСП КМ «Истории и легенды», тоже продавалась в аэропортах.
Владимир! Это вы)) значит, предчувствия (что автор — не новичок) меня не обманули. И знаете, что я вам скажу: вы пишете понятные и душевные стихи, в том числе и духовную лирику, в традиционных жанровых формах. И у вас это хорошо получается. Оставьте всякие стансы и прочий пафос (только если для себя, как домашние экзерсисы). Пусть лучше будут «Сахалин», зарисовки о городах Золотого кольца, мой нежно любимый Владимир в разное время года. Тут свобода. Здесь волны игривы. Для души дар небес и завет. Остров, дом мой, ты просахалинил мою жизнь, я с тобою навек. Ну замечательно же, Добряне?
Кстати, рецензию Воронцова я читала на портале печорин.нет. И, хотя автор и не поэт, но у него есть дельные советы по части штампов, метафор и тавтологий.
У меня возникли такие ассоциации. Общая оценка 7/10 С точки зрения режиссуры и визуального ряда фильм напоминает «Догму», ручная камера сочетается с тщательно выстроенными планами, создавая атмосферу тревожной нестабильности (но я не очень люблю фильмы, снятые таким образом). Понравилось, что город здесь не просто фон, а почти персонаж: холодный, безлюдный, словно сошедший с фотографий самого Алекса. Важную роль играет звук. Навязчивый шум поездов, эхо шагов, паузы в диалогах усиливают ощущение чего-то надвигающегося. Фильм исследует идею «реконструкции» не только как воссоздания события, но и как попытки переписать собственную жизнь. Повторяющиеся мотивы (фотографии, зеркала, поезда) подчёркивают цикличность и обречённость действий героев. Прослеживается влияние «Расёмон» Куросавы — правда разбивается на субъективные версии, а зритель остаётся в неведении, где заканчивается игра и начинается реальность. Фильм для любителей интерпретаций.
Отношения Алекса и Симоны неоднозначны и сложны, так как страсть смешана с манипуляцией. Игра, которую предлагает Симона, оборачивается непредсказуемыми последствиями, а реальность начинает расслаиваться, ставя под сомнение достоверность происходящего. Попытки исправить прошлое лишь усугубляют хаос. Меня несколько разочаровали открытый финал, излишняя метафоричность и нарочитая медлительность повествования, люблю больше движения в сюжетных линиях.
Перед нами 21 четверостишие, которые объединены темой творчества, искусства, поэзии и духовных поисков. Радует, что автор, размышляя об этом, заинтересовался такой жанровой формой, как стансы. Тот факт, что вдохновило его прочтение книги Вадима Кожинова «Как пишут стихи», говорит о стремлении автора развиваться, расти, совершенствоваться в стихосложении. И это замечательно!
В целом, весь цикл — это поэтическая рефлексия о творчестве как духовном пути. Лирический герой стремится к высшему смыслу через слово, но при этом осознаёт бремя художника: «тернистый путь правдивых строк». Понравилось, что ЛГ ощущает себя соучастником божественного творения: «Дерзаю с Богом быть един.» Мне понравились первые два четверостишия — лёгкостью прочтения, законченностью и ясностью идеи. А далее автор, как говорится, «вошёл во вкус». Стал нарастать пафос, переходящий местами практически в гимны, библейские мотивы смешались с античной мифологией. Интонация, в том числе «благодаря» отмеченной Ириной неумелой и неуместной, даже чрезмерной инверсии (хотя я к инверсии отношусь весьма лояльно), утратила свою доверительность, скатываясь от философских размышлений к шаблонной назидательности.
Например, вот эти строки (№14):
Хочу, чтоб Родина простила – во славу ей поэт кричит! А зачем вообще поэту кричать? Вспомнилось (на контрасте) Пушкинское "О чём шумите вы, народные витии?" и "Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря" Маяковского. Но все революции заканчиваются, их глашатаи, как правило, тоже заканчивают (ся) трагически, как только необходимость в их «крике» отпадает. Кричать во славу Родины, для того, чтобы получить её признание — тоже сомнительный путь (мы помним, что даже «Ода Сталину» не спасла Осипа Эмильевича от репрессий). К чему я ушла немного в сторону? Чтобы показать, как каждая строка, каждое слово у того, кто призван «нести свой стихотворный дар» людям должны быть неслучайны. В предлагаемых четверостишиях лично у меня случился обратный эффект: обилие витиевато закрученных слов и восклицаний полностью затмили суть. В общем, к финалу стало скучно и неинтересно пробираться сквозь дебри разума, да простит меня автор. Например, читаю: Пусть взгляда широта путь млечный впитает в свой души чертог. Подлежащее — широта (взгляда), сказуемое — впитает, обстоятельство места (впитает куда, во что?) — в чертог (своей души), дополнение (впитает что?) — млечный путь. То есть у «широты взгляда/взглядов» (а это свойство личности) есть душа (божественная нематериальная субстанция или внутренний мир человека, его самосознание). Вы что-нибудь поняли? У широты (взгляда) есть душа. А у однобокости, узости (взглядов) нет? Автор, вы какую религию исповедуете? Или вот ещё: Свободы вопль и послушанье – в ручье словес родник, вино Вроде бы понятно, что в ручье (хотя просится -в потоке) словес (т.е. в многословии) можно отыскать родник (источник — и чистой воды, и вдохновения, и смысла произносимых нами слов). И этот родник — вопль(опять кричим) свободы и одновременно послушание. Когнитивный диссонанс: два противоположных состояния. А тут вдруг ещё и вино (видимо, родник такой непростой, бьёт вином). Ищите истину в вине!
Ольга Которова проделала гигантскую работу, пытаясь разобрать смысл каждого четверостишия. Но если опытный поэт и редактор вынужден искать смысл в каждой строчке, то что делать неискушенному читателю? (Ответ — не дочитывая, забыть… И почитать Пушкина).
Вернемся от философии к стихосложению. Непонятно, зачем было давать каждому четверостишию название? Стансы — это одно произведение, в котором каждая строфа закончена и самостоятельна. Но стихотворение-то при этом одно. И оно должно читаться, как единый текст. Лучше дать одно, обобщающее, название.
Кстати, строфы в стансах не обязательно представляют собой четверостишия, это могут быть и восьмистишия: Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать. Твой фасад тёмно-синий я впотьмах не найду, между выцветших линий на асфальт упаду. (Бродский), и даже 12-стишия, как в копле — форме стансов в старо-испанской поэзии: Не предавайся скорби тщетной, Душа, и ясными очами Взгляни вокруг: Жизнь иссякает незаметно, И смерть неслышными шагами Подходит вдруг. Отрады длятся лишь мгновенья, Но мукой каждая чревата, Увы, для нас. Прислушайся к людскому мненью: Мил только прожитой когда-то, Ушедший час.(«Стансы на смерть отца, кап. Родриго» Хорхе Манрике, Пер. О.Румера)
Мой вывод такой: автор молодец, что взялся за такую нелёгкую задачу; автор дважды молодец, что не побоялся выложить свои опыты на общий суд; автор ещё ищет себя в стихотворчестве, но не новичок (хороши эксперименты с рифмами).
Ещё одна мысль появилась, которую хочется вынести на обсуждение. Это язык, которым мы пишем стихи. Поэтический язык считается самым стабильным явлением в культуре, основанном на универсальной грамматике, которая свойственна всем языкам мира. Но и он меняется, развивается. Возможные варианты: — классический современный литературный русский язык, с соблюдением всех правил грамматики — наверное, это самый лучший вариант, подходящий для большинства жанров и возрастных категорий читателей; — современный язык, использующий молодёжный сленг, новояз, модные словечки, описывающие актуальные явления, и допускающий грамматические вольности (отсутствие знаков препинания, заглавных букв и т.п.) — весьма распространенное явление среди молодых авторов, формирующее самостоятельную тенденцию в поэзии; — архаический литературный язык (с использованием устаревших слов и образов как стилистического средства для придания речи торжественности, создания колорита эпохи) — приемлем в одах, балладах, подражаниях классикам прошлых веков; — обыденный, разговорный язык, содержащий просторечия, жаргонизмы — характерен для отдельных жанров песенной поэзии (шансон, авторская песня, рок, блатная романтика и др.), а также для басен, частушек, сатиры.
И вот мне думается, что в стихотворном тексте мы должны придерживаться одного из этих вариантов или соединить элементы не более двух из них (если это оправдано смыслом и жанром стиха). Совмещать классический язык с архаизмами, новоязом и просторечием одновременно не стоит. Как не стоит пренебрегать правилами пунктуации, если вы не пишите всё стихотворение в современной манере.
Тавтология и неудачные словоформы: Холодает и пленит всё чаще стынь. Стынь=холод, мороз. Пленит=покоряет, очаровывает.
Так как после слова «холодает» нет запятой, то глагол относится к слову «стынь», стынь холодает = холод холодает. И еще очаровывает… Неудачно.
Отцвела и усыхает высока, горька полынь. Вспомним об усечённых и кратких прилагательных. Исходя из ударения (высокА, горькА) — использована краткая форма прилагательного. Но эта форма не используется в качестве определения, а является именной частью составного именного сказуемого (полынь какова? горькА). Но у нас уже есть два сказуемых (отцвела и усыхает) и нет разделительных знаков препинания между ними и именным составным сказуемым. Это ошибка. ИМХО, здесь вообще можно обойтись без краткой формы, заменив её полной. Например: Отцвела и усыхает серебристая полынь.
Кое-где, видны чуток, островки из тёпла лета: полыхает, вот, цветок цветом солнечного света. В этом катрене много лишних запятых (две первые не нужны, как не нужно обособление местоименного наречия «вот»). Островки из тёпла лета — снова неудачный эксперимент с сокращением прилагательного тёплое. Здесь мы видим усечённую форму прилагательного, которая использована для сохранения ритма (всё-таки правильно «из тёплого лета»). Просто надо подобрать другое прилагательное, например: островки былого лета. полыхает, вот, цветок — инверсия здесь не к месту, из-за этого наречие «вот» кажется неказистой подпоркой. цветом солнечного света. И опять повторы и избыточность: цветок, цветом, света, свет...
«Солнечный свет» уже подразумевает цвет. Попробуем исправить: Посмотрите, вот цветок Ярче солнечного света.
В следующем предложении нарушено согласование сказуемого и обстоятельства места. Появиться „где?“ — в жизни. В жизнь можно явиться. В жизнь земную он явился/поздней осенью смурной... Но я бы вообще „жизнь“ здесь убрала, так как это слово появляется в следующем катрене, и там оно на своём мместе.
Некоторое смущение вызывает разговорное слово „смурной“, которое, как правило, используется в отношении человека. После „пролился“ необходима запятая, выделяющая деепричастный оборот.
И цепляется за жизнь ветвь мышиного горошка. Пожалуй, самая удачная строка, образная, запоминающаяся. Травы жухнут, пали вниз – ветры треплют их немножко. Здесь стоит подумать над смещением глагольных времён: жухнут — настоящее время, пали — прошедшее, треплют — настоящее.
И хочется ещё сказать о рифмах. Мне думается, стоит уменьшать обилие однородных, особенно глагольных рифм, искать более выразительные варианты. Стихотворение атмосферное, но требует шлифовки.
Безусловно, считается идеальным, если все рифмы в стихотворении точные, неоднородные, богатые.
Но! иногда это превращает стих в красивый, но бездушный образец академического трудолюбия, а хочется и живой, сиюминутный порыв вдохновения почувствовать. Поэтому не всегда стоит подбирать супер-точную рифму, отказывая ассонансным и диссонансным в праве на существование. Особенно если автор стремится к плавности или избегает жесткой точности.
Сочетание точных и неточных рифм придаёт произведению уникальность и гармоничную несимметричность.
белых — елей — пример ассонансной рифмы, в которой совпадают ударный гласный «е» и сонорный согласный «л» после ударного слога (хотя и мягкий в «елей»).
В ваших стихах диминутивы смотрелись бы чужеродно, а у Карины они выглядят органично.
Хочется еще раз заступиться за синичек:
Вы помните?.. девочка, кусочки сала
Нанизавши на нитку, зимою в саду
На ветки сирени бросала
Зазябшим синичкам еду...
Оно, как синичка, взлетевшая на сирень,
Прыгает, бьется о стенки ребра
И поет, звеня, щебеча,
Благодарность за ласку вашего луча.
Михаил Зенкевич, 1918
Считается, что в поэзии они играют важную роль, помогая выразить нежность, теплоту и эмоциональную близость. Такие слова создают особую атмосферу и делают текст более лиричным и мелодичным.
Наша ветхая лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Вряд ли кто упрекнет Пушкина в «сюсюканьи».
А попробуем заменить:
Наша ветхая лачуга
и печальна и темна.
Что же ты, моя старуха,
приуныла у окна?
… Выпьем, добрая подруга...
Кошмар, правда?
Примеров можно найти множество, хотя бы в том же Е.О., написанном совсем не для детей.
А это Некрасовское: «Мало слов, а горя реченька, горя реченька бездонная…»
Цель суффиксальных образований, прежде всего, в придании слову эмоционально-экспрессивных оттенков. Тем и велик, и богат русский язык. И не стоит его обеднять, очерствлять. Мир вокруг и без того жесток и черств.
Убрала их автор — и стихотворение сразу утратило свое очарование. Давайте еще снежинки заменим на снежины (
Да и лесная река вызывает некоторое недоумение. Среди леса как раз небольшие речушки обычно протекают, а не большие реки.
Понравились первые три катрена. Образы просты, но лиричны. Зима здесь оживает в деталях: «танцующая стужа», «искрящиеся снежинки», «сугробы, в которых спит сад». Эти метафоры не только визуальны, но и тактильны — кажется, можно почувствовать холод и легкое кружение снега.
Короткие строки мне не помешали услышать особый ритм: как будто идёт автор по тропинке в зимнем лесу, а снег ритмично поскрипывает под ногами в такт рождающимся строкам. Но стихотворение могло бы выиграть при более сложной рифмовке или чуть более оригинальных эпитетах, образах. А ведь у автора они получаются, например, "На ладонях зимы Танцует стужа" — очень хорошо! Как и "Улыбнулся рассвет, Взглянув на землю"
. Две такие находки на короткий стих — несомненная удача автора.
Во втором катрене запятая не на месте, её надо сместить в конец второй строки.
Последнее четверостишие мне показалось здесь лишним, инородным. «Хриплый», «надрывно» — эти образы разрушают умиротворяющую картину зимней дрёмы и противоречат «мечтам наивным». И вообще, откуда в разгар зимы рядом с синичками вдруг взялись грачи, которые в октябре уже улетели, а вернутся к середине марта? Видимо, именно этот диссонанс показывает нам душевное состояние автора: даже в глубине зимы человек (и природа) мечтает о пробуждении, живёт предчувствием весны и перемен. Так, что даже в криках ворон ему чудятся возвратившиеся с юга грачи.
Ода дождю
Откроются небесные врата
над утомлённой, выжженой землёй.
И потечёт, живительна, свята,
смывая кровь с ладоней и креста,
не будучи ни жертвой, ни судьёй,
холодная, безликая вода,
которая начало всех начал…
Внутри меня пылают города,
и реки утекают в никуда,
и рушится единственный причал.
Но вот утихнет торжество стихий.
Очнется мир, очищенный от лжи.
Простятся и измены, и грехи,
прочтутся позабытые стихи,
и понимаешь, что за счастье — жить.
Мы все — планеты — прихотью творца.
Смывает дождь неверье с наших душ.
Электрошоком молнии сердца
заводятся и бьются без конца…
Я просыпаюсь и встаю под душ.
Многие стихи написаны от первого лица, с глубокой личной интонацией ("боюсь, боюсь, и в нашу глухомань / придет зараза злобы оголтелой!"), которая усиливает лиризм и исповедальность.
Символизм и метафоричность, музыкальность и ритмичность звукописи, обращение к культурным архетипам, доверительный диалог с читателем — из этого складывается свой, особенный и узнаваемый поэтический почерк Инны Заславской.
Она шла мимо, будто невзначай.
Мы посмеялись над какой-то шуткой,
Договорились заходить на чай.
Она была растеряна немного,
Не по погоде тёплое пальто,
Казалось, перепутала дорогу
И сумочку оставила в метро…
Шуршала ярким фантиком в кармане,
Пинала лист носочком сапожка…
А я была в цветастом сарафане
И загорать на пляж ближайший шла.
Она мне что-то говорила тихо,
Стесняясь неуместности своей.
Не понимала, отчего шумиху
Её приход вдруг вызвал у людей.
Вслед птичьей стае взгляд печальный бросив,
Мы попрощались ненадолго с ней:
— Не торопись, ещё не время, Осень!
— Я, Лето, не спешу, дам пару дней…
И на секунду свежестью дохнуло,
И брызнуло дождинками в лицо.
А в переулке где-то промелькнуло
Её оранжевое пальтецо…
Осенняя хандра
Ну вот, зарядили, похоже, дожди…
И серый, угрюмый рассвет за окном.
Московская осень у нас впереди -
в калошах и шарфах, под вечным зонтом.
А можно камин затопить и глинтвейн
вливать по глоточку в озябшую суть,
забыв, как курок уже взводит Кобейн,
чтоб просто забыться и просто заснуть…
Но что-то скребётся и ноет внутри -
никак не вписаться в родной окоём.
А голос лукавый мне шепчет: «Смотри,
твоё ли оно?.. не твоё… не твоё...»
Помню, что и предыдущая («Полететь над гнездом Софраты»), изданная по итогам конкурса МСП КМ «Истории и легенды», тоже продавалась в аэропортах.
Тут свобода. Здесь волны игривы.
Для души дар небес и завет.
Остров, дом мой, ты просахалинил
мою жизнь, я с тобою навек.
Ну замечательно же, Добряне?
Кстати, рецензию Воронцова я читала на портале печорин.нет. И, хотя автор и не поэт, но у него есть дельные советы по части штампов, метафор и тавтологий.
Общая оценка 7/10
С точки зрения режиссуры и визуального ряда фильм напоминает «Догму», ручная камера сочетается с тщательно выстроенными планами, создавая атмосферу тревожной нестабильности (но я не очень люблю фильмы, снятые таким образом). Понравилось, что город здесь не просто фон, а почти персонаж: холодный, безлюдный, словно сошедший с фотографий самого Алекса. Важную роль играет звук. Навязчивый шум поездов, эхо шагов, паузы в диалогах усиливают ощущение чего-то надвигающегося.
Фильм исследует идею «реконструкции» не только как воссоздания события, но и как попытки переписать собственную жизнь. Повторяющиеся мотивы (фотографии, зеркала, поезда) подчёркивают цикличность и обречённость действий героев. Прослеживается влияние «Расёмон» Куросавы — правда разбивается на субъективные версии, а зритель остаётся в неведении, где заканчивается игра и начинается реальность. Фильм для любителей интерпретаций.
Отношения Алекса и Симоны неоднозначны и сложны, так как страсть смешана с манипуляцией. Игра, которую предлагает Симона, оборачивается непредсказуемыми последствиями, а реальность начинает расслаиваться, ставя под сомнение достоверность происходящего. Попытки исправить прошлое лишь усугубляют хаос.
Меня несколько разочаровали открытый финал, излишняя метафоричность и нарочитая медлительность повествования, люблю больше движения в сюжетных линиях.
В целом, весь цикл — это поэтическая рефлексия о творчестве как духовном пути. Лирический герой стремится к высшему смыслу через слово, но при этом осознаёт бремя художника: «тернистый путь правдивых строк». Понравилось, что ЛГ ощущает себя соучастником божественного творения: «Дерзаю с Богом быть един.»
Мне понравились первые два четверостишия — лёгкостью прочтения, законченностью и ясностью идеи.
А далее автор, как говорится, «вошёл во вкус». Стал нарастать пафос, переходящий местами практически в гимны, библейские мотивы смешались с античной мифологией. Интонация, в том числе «благодаря» отмеченной Ириной неумелой и неуместной, даже чрезмерной инверсии (хотя я к инверсии отношусь весьма лояльно), утратила свою доверительность, скатываясь от философских размышлений к шаблонной назидательности.
Например, вот эти строки (№14):
Хочу, чтоб Родина простила –
во славу ей поэт кричит!
А зачем вообще поэту кричать? Вспомнилось (на контрасте) Пушкинское "О чём шумите вы, народные витии?" и "Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря" Маяковского. Но все революции заканчиваются, их глашатаи, как правило, тоже заканчивают (ся) трагически, как только необходимость в их «крике» отпадает. Кричать во славу Родины, для того, чтобы получить её признание — тоже сомнительный путь (мы помним, что даже «Ода Сталину» не спасла Осипа Эмильевича от репрессий).
К чему я ушла немного в сторону? Чтобы показать, как каждая строка, каждое слово у того, кто призван «нести свой стихотворный дар» людям должны быть неслучайны.
В предлагаемых четверостишиях лично у меня случился обратный эффект: обилие витиевато закрученных слов и восклицаний полностью затмили суть.
В общем, к финалу стало скучно и неинтересно пробираться сквозь дебри разума, да простит меня автор.
Например, читаю:
Пусть взгляда широта путь млечный
впитает в свой души чертог.
Подлежащее — широта (взгляда), сказуемое — впитает, обстоятельство места (впитает куда, во что?) — в чертог (своей души), дополнение (впитает что?) — млечный путь.
То есть у «широты взгляда/взглядов» (а это свойство личности) есть душа (божественная нематериальная субстанция или внутренний мир человека, его самосознание). Вы что-нибудь поняли? У широты (взгляда) есть душа. А у однобокости, узости (взглядов) нет? Автор, вы какую религию исповедуете?
Или вот ещё:
Свободы вопль и послушанье –
в ручье словес родник, вино
Вроде бы понятно, что в ручье (хотя просится -в потоке) словес (т.е. в многословии) можно отыскать родник (источник — и чистой воды, и вдохновения, и смысла произносимых нами слов). И этот родник — вопль(опять кричим) свободы и одновременно послушание. Когнитивный диссонанс: два противоположных состояния. А тут вдруг ещё и вино (видимо, родник такой непростой, бьёт вином). Ищите истину в вине!
Ольга Которова проделала гигантскую работу, пытаясь разобрать смысл каждого четверостишия. Но если опытный поэт и редактор вынужден искать смысл в каждой строчке, то что делать неискушенному читателю? (Ответ — не дочитывая, забыть… И почитать Пушкина).
Вернемся от философии к стихосложению.
Непонятно, зачем было давать каждому четверостишию название? Стансы — это одно произведение, в котором каждая строфа закончена и самостоятельна. Но стихотворение-то при этом одно. И оно должно читаться, как единый текст. Лучше дать одно, обобщающее, название.
Кстати, строфы в стансах не обязательно представляют собой четверостишия, это могут быть и восьмистишия:
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад тёмно-синий
я впотьмах не найду,
между выцветших линий
на асфальт упаду. (Бродский),
и даже 12-стишия, как в копле — форме стансов в старо-испанской поэзии:
Не предавайся скорби тщетной,
Душа, и ясными очами
Взгляни вокруг:
Жизнь иссякает незаметно,
И смерть неслышными шагами
Подходит вдруг.
Отрады длятся лишь мгновенья,
Но мукой каждая чревата,
Увы, для нас.
Прислушайся к людскому мненью:
Мил только прожитой когда-то,
Ушедший час.(«Стансы на смерть отца, кап. Родриго» Хорхе Манрике, Пер. О.Румера)
Мой вывод такой:
автор молодец, что взялся за такую нелёгкую задачу;
автор дважды молодец, что не побоялся выложить свои опыты на общий суд;
автор ещё ищет себя в стихотворчестве, но не новичок (хороши эксперименты с рифмами).
Это язык, которым мы пишем стихи.
Поэтический язык считается самым стабильным явлением в культуре, основанном на универсальной грамматике, которая свойственна всем языкам мира. Но и он меняется, развивается.
Возможные варианты:
— классический современный литературный русский язык, с соблюдением всех правил грамматики — наверное, это самый лучший вариант, подходящий для большинства жанров и возрастных категорий читателей;
— современный язык, использующий молодёжный сленг, новояз, модные словечки, описывающие актуальные явления, и допускающий грамматические вольности (отсутствие знаков препинания, заглавных букв и т.п.) — весьма распространенное явление среди молодых авторов, формирующее самостоятельную тенденцию в поэзии;
— архаический литературный язык (с использованием устаревших слов и образов как стилистического средства для придания речи торжественности, создания колорита эпохи) — приемлем в одах, балладах, подражаниях классикам прошлых веков;
— обыденный, разговорный язык, содержащий просторечия, жаргонизмы — характерен для отдельных жанров песенной поэзии (шансон, авторская песня, рок, блатная романтика и др.), а также для басен, частушек, сатиры.
И вот мне думается, что в стихотворном тексте мы должны придерживаться одного из этих вариантов или соединить элементы не более двух из них (если это оправдано смыслом и жанром стиха). Совмещать классический язык с архаизмами, новоязом и просторечием одновременно не стоит.
Как не стоит пренебрегать правилами пунктуации, если вы не пишите всё стихотворение в современной манере.
А как вы считаете, коллеги?
Тавтология и неудачные словоформы:
Холодает и пленит всё чаще стынь.
Стынь=холод, мороз. Пленит=покоряет, очаровывает.
Так как после слова «холодает» нет запятой, то глагол относится к слову «стынь», стынь холодает = холод холодает. И еще очаровывает… Неудачно.
Отцвела и усыхает
высока, горька полынь.
Вспомним об усечённых и кратких прилагательных. Исходя из ударения (высокА, горькА) — использована краткая форма прилагательного. Но эта форма не используется в качестве определения, а является именной частью составного именного сказуемого (полынь какова? горькА).
Но у нас уже есть два сказуемых (отцвела и усыхает) и нет разделительных знаков препинания между ними и именным составным сказуемым. Это ошибка.
ИМХО, здесь вообще можно обойтись без краткой формы, заменив её полной. Например: Отцвела и усыхает серебристая полынь.
Кое-где, видны чуток,
островки из тёпла лета:
полыхает, вот, цветок
цветом солнечного света.
В этом катрене много лишних запятых (две первые не нужны, как не нужно обособление местоименного наречия «вот»).
Островки из тёпла лета — снова неудачный эксперимент с сокращением прилагательного тёплое. Здесь мы видим усечённую форму прилагательного, которая использована для сохранения ритма (всё-таки правильно «из тёплого лета»).
Просто надо подобрать другое прилагательное, например: островки былого лета.
полыхает, вот, цветок — инверсия здесь не к месту, из-за этого наречие «вот» кажется неказистой подпоркой.
цветом солнечного света.
И опять повторы и избыточность: цветок, цветом, света, свет...
«Солнечный свет» уже подразумевает цвет.
Попробуем исправить:
Посмотрите, вот цветок
Ярче солнечного света.
В следующем предложении нарушено согласование сказуемого и обстоятельства места. Появиться „где?“ — в жизни.
В жизнь можно явиться.
В жизнь земную он явился/поздней осенью смурной...
Но я бы вообще „жизнь“ здесь убрала, так как это слово появляется в следующем катрене, и там оно на своём мместе.
Некоторое смущение вызывает разговорное слово „смурной“, которое, как правило, используется в отношении человека.
После „пролился“ необходима запятая, выделяющая деепричастный оборот.
И цепляется за жизнь
ветвь мышиного горошка.
Пожалуй, самая удачная строка, образная, запоминающаяся.
Травы жухнут, пали вниз –
ветры треплют их немножко.
Здесь стоит подумать над смещением глагольных времён: жухнут — настоящее время, пали — прошедшее, треплют — настоящее.
И хочется ещё сказать о рифмах. Мне думается, стоит уменьшать обилие однородных, особенно глагольных рифм, искать более выразительные варианты.
Стихотворение атмосферное, но требует шлифовки.