НИТОЧКА СВЕТА (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Ниточка света… Со змеем воздушным мальчик бежит босиком по траве… С неба, как с горки, на санках ко мне лихо съезжают слова-хохотушки: как на подбор все – жемчужные зерна – прыгают, словно щенки или мячики, и не боятся в соре* испачкаться, впрочем, и сор уже — мульча из дерна. Ниточка света слова подбирает, чтоб превратиться в изящные бусы – шею обвить под причёскою русой, став оберегом небесного рая. Бусинки слов рукодельница-муза ловко вставляет на ниточку света. Мальчик бежит: он не знает ответов: взгляд его мысли заточенный узок – сосредоточен на змее воздушном. Бусы на ниточке света всё знают: ибо они – между явью и раем мир украшают наш блеклый и скучный. Каждое слово — искра огня: ниточке света – живая родня. Мальчик, бегущий босым – это я, чтоб была бусами песня моя.
• У Ахматовой: «Из какого сора растут стихи…» В моем варианте – слова для стихов спускаются с неба, чтобы, как бусинки, быть нанизанными на ниточку света.
Прочитал, и с изумлением подумал: неужели в нынешнее время ТАК можно писать! Это или затянувшееся до невозможности беззаботное детство (инфантильность), или созревшая намного раньше времени мудрость. Но вполне может быть это и слившиеся чудесным образом то и другое. Так же не исключено, что это вожделенное светлое будущее смотрит на нас глазами этих стихотворных строчек. И мне абсолютно неважно, насколько они мастеровиты, для меня в них присутствует нечто гораздо больше искусственности (от слово «искусство»): они — живые проблески СВЕТА грядущего, по крайней мере — СВЕТА возможного.
ВНЕ КОНКУРСА (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
ЗАРОЖДЕНИЕ ПЕРВОЙ И ЕДИНСТВЕННОЙ ЛЮБВИ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Женщина – ужас и радость: медленный бедер взмах, мягкая власть во взгляде, в неторопливых руках — линий великая музыка. Шею мою обняв, женщина с чувственной грудью жадно желает меня. Вылепленная из желания. Ноющей плоти её нет наяву — в подсознании видно она живет.
Из былого стихотворения«Ночная дама»
Так было в юности дикой: то был огонь взаперти музы моей многоликой — выход искал на Пути к вечной любви. Но не ведал я еще сладость телес. Был одинок, лишь небо в топлессе видел, и бес похоть мне, словно морковку, исподволь тыкал под нос, но я не велся: мне Дева, дивная полукровка – лучше всех зрелищ и хлеба, лучше любого напева – вновь приходила во сне. И все менялось во мне: запах блаженства, смятенье, зубы скрипели от боли, и, словно двоечник в школе, голый на диком коне, я гарцевал перед нею, даже сказать не умея: «Я тебя тоже люблю.»
Дева не отступала, и наяву мне явилась худенькою девчонкой, только от Девы глаза были в ней голубые, и руки худые – живые смеялись в движениях звонко. И — разрядилась гроза, что в моих снах набухала — ливнем пролилась и взвилась к небу сама простота – это огонь мой наружу вырвался первой любовью. Муза женой моей стала, я ей – любимым мужем, словно две грани кристалла намертво слились кровью: той, что возникла во сне, словно огонь небесный, и превратилась в песню музы моей во мне…
Явью стал вещий сон, и перестал сниться он: счастье, когда наяву – сниться ему ни к чему.
В ПОЛЕТЕ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Взлетая вверх, узрел седьмое небо, вернувшись вниз, познал и дно морское. Ласкал я звезды правою рукою, а левой – погружался жадно в небыль, по локоть, превращая его в быль. О, если б я всегда в полете жил, из небыли я были бы творил, и мне б хватало вдохновенных сил летать из былей в небыль и обратно, на небо и на дно. Все было б в моей власти: огнем я б выжег в жизни все напасти и пепел в благость созиданья превратил в порыве творчества всеобщем и приватным. На дне морском стал названным я братом моллюскам, рыбам, светом в темном царстве, на небе – братом ангелам. И сватом к межзвездной девице отправлюсь я крылатым, чтоб вызволить из векового рабства пространства-времени, и выдать за Ивана Царевича, иль может дурака, который в деле оказался всех умнее. В полете всё я сотворить сумею, и все творенья будут на века. Еще вчера летать нам было рано, а завтра будет поздно. В Путь, друзья! И повторять я буду неустанно: нас заждались великие свершенья, открыли личики прекрасные мгновенья, и медлить нам теперь никак нельзя.
НЕГАДАННОЕ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Венозная кровь почернела от страха, и в лед превратилась в кончинах жил… Неужто в смятенье ума я дожил, когда и мой ум допился до краха, до чертиков, пляшущих на костях надежд, превратившихся медленно в прах – до мозга костей обуял меня страх, что волосы вздыбились на руках. И понял, что ум меня к краху привел: коль не было света в душе моей нежной, то в ней расселились поземкою снежной цветы ледяные – предвестники зол, те, что растут без тепла и без света. Но наделил их Лукавый умом, ввел, как детей, он и в отчий мой дом, и заморозил память о лете. Грань между жизнью и смертью исчезла: смерть – и есть жизнь, а жизнь – это смерть… И суждено было мне умереть – пасть распахнула на жизнь мою бездна… Но словно искорка вспыхнул мой дух. Робкий огонь в душе зародился: это дух Божий мне в душу пробился музыкой дивной, ласкающей слух, светом любовным, теплом поднебесным, чтобы я в холоде переродился, и, как весна, своей жизнию взвился к Богу — восславить его своей песней.
Вынужден объясниться. Более полувека назад я написал первую стихотворную книжку «Предчувствие НИЧЕГО», в которой кроме эмоции отчаяния и беспомощности ничего по сути и не было. По этой причине нигде её не публиковал, хотя вполне можно было опубликовать в сети. Некоторые вещи из неё выносил на обсуждение Клубу, и ожидаемо вызвал неоднозначную реакцию.
То мое предчувствие, к сожалению – сбылось: Советский Союз развалился, хотя тогда, когда писались эти стихи, не было не малейших признаков этого. И вот теперь, через полвека, меня вновь обуяли такие же предчувствия, словно история, сделав виток по спирали, опять подошла к критической точке, но теперь уже в масштабе всего человечества. Но ведь и я теперь не беспомощный юноша «с горящим болезненным светом в глазах», а умудренный жизнью старец (в русской традиции старцы – отшельники-мудрецы), и весь мой жизненный путь, вся моя Судьба – возможно и был поиском ответа на надвигающую беду. И тогда у меня возник замысел — найти ответы на эмоциональные вопросы, поставленные в той моей первой книге. Не переписать, а как бы продолжить её, показав, как ТО виделось и воспринималось мною тогда, полвека назад, и как ТО ЖЕ САМОЕ видится и воспринимается мною сейчас. Замысел для меня – грандиозный, можно даже сказать судьбоносный, может быть даже это будет моей лебединой песней, и своеобразным отчетом на Страшном Суде.
А тут еще, так сказать, подфартило: в Клубе был объявлен предновогодний марафон. Участие в нем создавало ощущение реального настоящего времени: здесь и сейчас. И каждое опубликованное в марафоне стихотворение писалось мной можно даже сказать в режиме он-лайн: я его писал, вычитывал, и уже в течение часа – публиковал. Фундаментальную правку и выбраковку намерен делать, когда напишу (дай-то Бог), всю вторую книгу. Так что Клуб сам того не желая, оказал мне огромную услугу. Большое спасибо ему за это. И не взыщите, пожалуйста, если что сделал не так.
ПЕРЕРОЖДЕНИЕ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Силой жестокой песни к деревьям людей приблизил, в бронзовый колокол страха светились они языками, а я не хочу насилья… За восемь минут до краха меня в впопыхах забыли, и даже те, кто любили – рассыпали бисером мизер порядочности и веры. Так я по натянутым нервам, как птица, махая руками, над городом шел — мешками пророчеств живые листовки бросал, словно осень – листья. Я в них умолял влюбиться вновь в жизнь: ведь любовь – это воздух, которым мы дышим: удушье – рождает иллюзию счастья симптомом небытия, и сладостно — умиранье… И я — задыхаюсь, и в оду вмещаю и гнев, и проклятья, но все ж умираю… Ведь к раю забыл устремиться я в песне… Не в битве с не-жизнью, а в бегстве из мрака на свет — спасенье: в последнее в жизни мгновенье я понял, и вмиг возродился, точнее – переродился, и злобствовать перестал, и стал тем, кем быть я мечтал: смиренным, спокойным, кротким, летящим на огненной лодке, чтоб звездочкой Небу предстать, и с неба людей убеждать к любви возвратиться, воскреснув словами в небесной песне, на душу излив благодать…
ВОЗНЕСЕНИЕ ДУХА (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
…И через воронку боли всё сыпались разные люди, царапая воздух руками. А там, внизу — виды пред нами: что было, что есть и что будет – лишая надежды и воли, клевали нас птицами Босха, как будто мы – куклы из воска; лепи из нас все, что желаешь, пока сам в себе не растаешь и станешь, как всё – НИЧЕГО…
А я воспротивился. В клетке без крыльев сидел в малолетке, не плакал, не бунтовал, а — очи закрыв руками, ласкал и корежил память: молился – в себе свет искал. Ведь был во мне свет… Я вспомнил – источник его в глубине, заваленный страхом исподним… Но был-таки, был он во мне! И свет в НИЧЕГО стал растить я, и вытеснил светом свой страх. А духом исподних рубах из клетки, как свет, по наитью вознесся вновь в горнюю высь, оставив внизу грязь и слизь…
САМОУГЛУБЛЕНИЕ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Истерзанный глаз мой вечен, И утюгом разглажен. Пикассо – он мой предтеча, И даже черней сажи Малевича вещий квадрат – мой дерзкий удачливый сват сосватал любимую дочку Судьбы вдохновений – музу. И творчества сладкие узы, как многоточия точки, в вечности звездами стали, и с горних небес зашептали: «О, люди, любите друг друга, любите друг друга, люди…» Как воздух любовь наша будет с наполненной благостью грудью — от севера и до юга, роднясь со всем миром, по кругу, мы будем, за землю болея, лад воспевать и сеять вечное в души людей. И пусть за окном суховей становится злее и злей, я разложу до основ фундаментально любовь. И – на холсте без прикрас, словно иконостас, в автопортрете мой глаз.
КОГДА УЖЕ НЕТ ЗЕМЛИ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
По изумленной вене в зыбкую дрожь барханов вплыли, шурша молчаньем, синие хлопья пены… В городе бродят тени, тени хотят спасенья. Города нет. Песнопеньем странно светает мгновенье. Время рассыпалось. Звенья времени – бремя барханов. Сыпется кровь из вены в скорбно застывшем молчанье. Тень от былого сознанья – стон нераскрывшейся темы жизни и смерти. Отверстий входов (и выходов) в память круг не изъеден мышами, а сотворенный нами — будет предчувствием ранить.
Тень от барханных ханов на раскаленном песке в вечной застыла тоске, к звездам приткнувшись боком в ужасе недалеком.
Лишь я прикрою очи, мозг мой и ныне точит взрыв, мир порвавший в клочья… а в изумленной вене – синие хлопья пены.
ЗАСЫПАЯ В МОРОЗНОМ ПАРКЕ… (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я сегодня последний осенний свой крик уронил на морозный асфальт, а там кандалами гремит застарелый бедлам, и пал ниц крик, и к лику святому приник.
Листья, вмерзшие в землю, щетиной торчат: между ними минуты часами ползут, а секунды отторгнуты чревом минут – словно сука загрызла рожденных щенят…
Крик охрипший целует в лоб облик Христа: мне бы душу спасти; тело – пусть на убой… Черный ворон, как ангел, висит надо мной верх тормашками – кару читает с листа белоснежного, чистого: омута муть с него смыта слезами цикад и стрекоз. В этот омут увяз перегруженный воз моей жизни заблудшей… Хоть праведный путь до сих пор маяком в моем сердце горит. Может быть я чего-то по жизни не знал, не ходил с корабля к нужным людям на бал…
Но мне ворон, мой ангел, беззвучно кричит: «Ты на верном пути. Не молчи. Не молчи! И последний твой крик – как звено от цепи, превратит цепь над омутом в огненный мост. Только в парке морозном не спи, ты. Не спи!..»
БАЛЛАДА О КОРНЯХ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я – дева в гороскопе: я – земля. В меня вросли извилистые корни деревьев, трав. Не выдернуть, ни сдернуть с меня их, а тем боле – из меня. А, впрочем, эти корни и есть – я, а я живой — когда живу лишь ими. Живое всё то, что живет во имя чужого блага, а ни только для себя. Порою, эти корни меня душат, особенно, когда любовно льнут в экстазе к сердцу. Вырваться из пут блаженства не хочу. Уж лучше Богу душу отдам за миг слияния с корнями, да, и за то, чтоб они только жили во мне и жизни сок мой сытно пили, готов быть влажным днями и ночами, и жадно впитывать дожди, впрок запасаясь живительною влагой… Но ведь рубят деревья попусту, и хуже — просто губят траву у дома, с жизнью не считаясь, снарядами и минами: по мне — как на костях (безумной пляской Витта все тело язвами-воронками изрыто), и вслух кричат, что истина в вине, в угаре пьяном… Только я – непьющий: в себе я корни берегу зеницей ока, надеясь, что в душе моей глубокой, ад переждав — вернутся к жизни сущей.
ВСПОЛОХИ АРМАГЕДДОНА (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля родимая уходит из-под ног, всё истончается, и рвется там, где тонко, осколки стекол – я по ним мальчонкой иду босым… Безрадостный итог. Совпало: старость, кризис, смерть планеты возможная — дамокловым мечом размахивает; участь кирпичом летит на голову пытливую ответом на все вопросы, что задал дурак, а умница так и не смог задать их… Бессмысленно себя нам виноватить, что на горе так и не свистнул рак. За головой моей в пыли плетется плаха и топоры чечетку отбивают. А я хотел, чтоб мы стремились к раю, но вся в репьях последняя рубаха. Стиральная машина кляпом рот закрыла, чтоб не материться в голос, и с головы моей последний волос, напившись горькой, плачет у ворот, пытаясь грудью Дом прикрыть от горя, набухшего оравой саранчи. Но тереблю я ум свой: «Не молчи!», надежде, змейкой, прошмыгнувшей в сердце, вторя…
ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля – моя любовница, жена, и мать родная, бабка-повитуха, девица статная и мудрая старуха, зима и лето, осень и весна. Земля любимая, в твоих полях, лесах мне дышится – как будто грудь баяном взмывается, и музыкою пьяной восторг в груди взрывает возглас «АХ!..» Земля, я – червь твой, но и соловей, в листве густой, как в тереме закрывшись, слагаю человеческие вирши, на трели разбивая благость дней, когда с тобой плясал в присядку и в обнимку. …Бывало худо: ночи напролет терзал мне душу суетливый Мот и бесов сладострастные ужимки пытались жизнь мою наоборот пустить по заколдованному кругу… Но утром, обтерев слюнявый рот, увидев землю, верную подругу, как блудный сын бросался к ней в подол — просить прощенье за ночные бредни. И всякий раз, хоть в детстве, хоть намедни она вела за хлебосольный стол, поила квасом, а стал взрослым – брагой. Затем чернила, ручку и бумагу подсовывала, чтоб я изложил в словах, что жуткой ночью пережил…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Ниточка света… Со змеем воздушным
мальчик бежит босиком по траве…
С неба, как с горки, на санках ко мне
лихо съезжают слова-хохотушки:
как на подбор все – жемчужные зерна –
прыгают, словно щенки или мячики,
и не боятся в соре* испачкаться,
впрочем, и сор уже — мульча из дерна.
Ниточка света слова подбирает,
чтоб превратиться в изящные бусы –
шею обвить под причёскою русой,
став оберегом небесного рая.
Бусинки слов рукодельница-муза
ловко вставляет на ниточку света.
Мальчик бежит: он не знает ответов:
взгляд его мысли заточенный узок –
сосредоточен на змее воздушном.
Бусы на ниточке света всё знают:
ибо они – между явью и раем
мир украшают наш блеклый и скучный.
Каждое слово — искра огня:
ниточке света – живая родня.
Мальчик, бегущий босым – это я,
чтоб была бусами песня моя.
• У Ахматовой: «Из какого сора растут стихи…» В моем варианте – слова для стихов спускаются с неба, чтобы, как бусинки, быть нанизанными на ниточку света.
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
ЗАРОЖДЕНИЕ ПЕРВОЙ И ЕДИНСТВЕННОЙ ЛЮБВИ
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Женщина – ужас и радость: медленный бедер взмах,
мягкая власть во взгляде, в неторопливых руках — линий великая музыка. Шею мою обняв,
женщина с чувственной грудью жадно желает меня.
Вылепленная из желания. Ноющей плоти её
нет наяву — в подсознании видно она живет.
Из былого стихотворения «Ночная дама»
Так было в юности дикой: то был огонь взаперти
музы моей многоликой — выход искал на Пути
к вечной любви. Но не ведал я еще сладость телес.
Был одинок, лишь небо в топлессе видел, и бес
похоть мне, словно морковку, исподволь тыкал под нос,
но я не велся: мне Дева, дивная полукровка – лучше всех зрелищ и хлеба,
лучше любого напева – вновь приходила во сне.
И все менялось во мне: запах блаженства, смятенье,
зубы скрипели от боли, и, словно двоечник в школе,
голый на диком коне, я гарцевал перед нею,
даже сказать не умея: «Я тебя тоже люблю.»
Дева не отступала, и наяву мне явилась
худенькою девчонкой, только от Девы глаза
были в ней голубые, и руки худые – живые
смеялись в движениях звонко. И — разрядилась гроза,
что в моих снах набухала — ливнем пролилась и взвилась
к небу сама простота – это огонь мой наружу
вырвался первой любовью. Муза женой моей стала,
я ей – любимым мужем, словно две грани кристалла
намертво слились кровью: той, что возникла во сне,
словно огонь небесный, и превратилась в песню
музы моей во мне…
Явью стал вещий сон, и перестал сниться он:
счастье, когда наяву – сниться ему ни к чему.
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Взлетая вверх, узрел седьмое небо,
вернувшись вниз, познал и дно морское.
Ласкал я звезды правою рукою,
а левой – погружался жадно в небыль,
по локоть, превращая его в быль.
О, если б я всегда в полете жил,
из небыли я были бы творил,
и мне б хватало вдохновенных сил
летать из былей в небыль и обратно,
на небо и на дно. Все было б в моей власти:
огнем я б выжег в жизни все напасти
и пепел в благость созиданья превратил
в порыве творчества всеобщем и приватным.
На дне морском стал названным я братом
моллюскам, рыбам, светом в темном царстве,
на небе – братом ангелам. И сватом
к межзвездной девице отправлюсь я крылатым,
чтоб вызволить из векового рабства
пространства-времени, и выдать за Ивана
Царевича, иль может дурака,
который в деле оказался всех умнее.
В полете всё я сотворить сумею,
и все творенья будут на века.
Еще вчера летать нам было рано,
а завтра будет поздно. В Путь, друзья!
И повторять я буду неустанно:
нас заждались великие свершенья,
открыли личики прекрасные мгновенья,
и медлить нам теперь никак нельзя.
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Венозная кровь почернела от страха,
и в лед превратилась в кончинах жил…
Неужто в смятенье ума я дожил,
когда и мой ум допился до краха,
до чертиков, пляшущих на костях
надежд, превратившихся медленно в прах –
до мозга костей обуял меня страх,
что волосы вздыбились на руках.
И понял, что ум меня к краху привел:
коль не было света в душе моей нежной,
то в ней расселились поземкою снежной
цветы ледяные – предвестники зол,
те, что растут без тепла и без света.
Но наделил их Лукавый умом,
ввел, как детей, он и в отчий мой дом,
и заморозил память о лете.
Грань между жизнью и смертью исчезла:
смерть – и есть жизнь, а жизнь – это смерть…
И суждено было мне умереть –
пасть распахнула на жизнь мою бездна…
Но словно искорка вспыхнул мой дух.
Робкий огонь в душе зародился:
это дух Божий мне в душу пробился
музыкой дивной, ласкающей слух,
светом любовным, теплом поднебесным,
чтобы я в холоде переродился,
и, как весна, своей жизнию взвился
к Богу — восславить его своей песней.
То мое предчувствие, к сожалению – сбылось: Советский Союз развалился, хотя тогда, когда писались эти стихи, не было не малейших признаков этого. И вот теперь, через полвека, меня вновь обуяли такие же предчувствия, словно история, сделав виток по спирали, опять подошла к критической точке, но теперь уже в масштабе всего человечества. Но ведь и я теперь не беспомощный юноша «с горящим болезненным светом в глазах», а умудренный жизнью старец (в русской традиции старцы – отшельники-мудрецы), и весь мой жизненный путь, вся моя Судьба – возможно и был поиском ответа на надвигающую беду. И тогда у меня возник замысел — найти ответы на эмоциональные вопросы, поставленные в той моей первой книге. Не переписать, а как бы продолжить её, показав, как ТО виделось и воспринималось мною тогда, полвека назад, и как ТО ЖЕ САМОЕ видится и воспринимается мною сейчас. Замысел для меня – грандиозный, можно даже сказать судьбоносный, может быть даже это будет моей лебединой песней, и своеобразным отчетом на Страшном Суде.
А тут еще, так сказать, подфартило: в Клубе был объявлен предновогодний марафон. Участие в нем создавало ощущение реального настоящего времени: здесь и сейчас. И каждое опубликованное в марафоне стихотворение писалось мной можно даже сказать в режиме он-лайн: я его писал, вычитывал, и уже в течение часа – публиковал. Фундаментальную правку и выбраковку намерен делать, когда напишу (дай-то Бог), всю вторую книгу. Так что Клуб сам того не желая, оказал мне огромную услугу. Большое спасибо ему за это. И не взыщите, пожалуйста, если что сделал не так.
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Силой жестокой песни к деревьям людей приблизил,
в бронзовый колокол страха светились они языками,
а я не хочу насилья… За восемь минут до краха
меня в впопыхах забыли, и даже те, кто любили –
рассыпали бисером мизер порядочности и веры.
Так я по натянутым нервам, как птица, махая руками,
над городом шел — мешками пророчеств живые листовки
бросал, словно осень – листья. Я в них умолял влюбиться
вновь в жизнь: ведь любовь – это воздух,
которым мы дышим: удушье – рождает иллюзию счастья
симптомом небытия, и сладостно — умиранье…
И я — задыхаюсь, и в оду вмещаю и гнев, и проклятья,
но все ж умираю… Ведь к раю забыл устремиться я в песне…
Не в битве с не-жизнью, а в бегстве из мрака на свет — спасенье:
в последнее в жизни мгновенье я понял, и вмиг возродился,
точнее – переродился, и злобствовать перестал,
и стал тем, кем быть я мечтал: смиренным, спокойным, кротким,
летящим на огненной лодке, чтоб звездочкой Небу предстать,
и с неба людей убеждать к любви возвратиться, воскреснув
словами в небесной песне, на душу излив благодать…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
…И через воронку боли
всё сыпались разные люди,
царапая воздух руками.
А там, внизу — виды пред нами:
что было, что есть и что будет –
лишая надежды и воли,
клевали нас птицами Босха,
как будто мы – куклы из воска;
лепи из нас все, что желаешь,
пока сам в себе не растаешь
и станешь, как всё – НИЧЕГО…
А я воспротивился. В клетке
без крыльев сидел в малолетке,
не плакал, не бунтовал,
а — очи закрыв руками,
ласкал и корежил память:
молился – в себе свет искал.
Ведь был во мне свет… Я вспомнил –
источник его в глубине,
заваленный страхом исподним…
Но был-таки, был он во мне!
И свет в НИЧЕГО стал растить я,
и вытеснил светом свой страх.
А духом исподних рубах
из клетки, как свет, по наитью
вознесся вновь в горнюю высь,
оставив внизу грязь и слизь…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Истерзанный глаз мой вечен,
И утюгом разглажен.
Пикассо – он мой предтеча,
И даже черней сажи
Малевича вещий квадрат –
мой дерзкий удачливый сват
сосватал любимую дочку
Судьбы вдохновений – музу.
И творчества сладкие узы,
как многоточия точки,
в вечности звездами стали,
и с горних небес зашептали:
«О, люди, любите друг друга,
любите друг друга, люди…»
Как воздух любовь наша будет
с наполненной благостью грудью —
от севера и до юга,
роднясь со всем миром, по кругу,
мы будем, за землю болея,
лад воспевать и сеять
вечное в души людей.
И пусть за окном суховей
становится злее и злей,
я разложу до основ
фундаментально любовь.
И – на холсте без прикрас,
словно иконостас,
в автопортрете мой глаз.
КОГДА УЖЕ НЕТ ЗЕМЛИ
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
По изумленной вене
в зыбкую дрожь барханов
вплыли, шурша молчаньем,
синие хлопья пены…
В городе бродят тени,
тени хотят спасенья.
Города нет. Песнопеньем
странно светает мгновенье.
Время рассыпалось. Звенья
времени – бремя барханов.
Сыпется кровь из вены
в скорбно застывшем молчанье.
Тень от былого сознанья –
стон нераскрывшейся темы
жизни и смерти. Отверстий
входов (и выходов) в память
круг не изъеден мышами,
а сотворенный нами — будет предчувствием ранить.
Тень от барханных ханов
на раскаленном песке
в вечной застыла тоске,
к звездам приткнувшись боком
в ужасе недалеком.
Лишь я прикрою очи,
мозг мой и ныне точит
взрыв, мир порвавший в клочья…
а в изумленной вене –
синие хлопья пены.
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я сегодня последний осенний свой крик
уронил на морозный асфальт, а там
кандалами гремит застарелый бедлам,
и пал ниц крик, и к лику святому приник.
Листья, вмерзшие в землю, щетиной торчат:
между ними минуты часами ползут,
а секунды отторгнуты чревом минут –
словно сука загрызла рожденных щенят…
Крик охрипший целует в лоб облик Христа:
мне бы душу спасти; тело – пусть на убой…
Черный ворон, как ангел, висит надо мной
верх тормашками – кару читает с листа
белоснежного, чистого: омута муть
с него смыта слезами цикад и стрекоз.
В этот омут увяз перегруженный воз
моей жизни заблудшей… Хоть праведный путь
до сих пор маяком в моем сердце горит.
Может быть я чего-то по жизни не знал,
не ходил с корабля к нужным людям на бал…
Но мне ворон, мой ангел, беззвучно кричит:
«Ты на верном пути. Не молчи. Не молчи!
И последний твой крик – как звено от цепи,
превратит цепь над омутом в огненный мост.
Только в парке морозном не спи, ты. Не спи!..»
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я – дева в гороскопе: я – земля.
В меня вросли извилистые корни
деревьев, трав. Не выдернуть, ни сдернуть
с меня их, а тем боле – из меня.
А, впрочем, эти корни и есть – я,
а я живой — когда живу лишь ими.
Живое всё то, что живет во имя
чужого блага, а ни только для себя.
Порою, эти корни меня душат,
особенно, когда любовно льнут
в экстазе к сердцу. Вырваться из пут
блаженства не хочу. Уж лучше Богу душу
отдам за миг слияния с корнями,
да, и за то, чтоб они только жили
во мне и жизни сок мой сытно пили,
готов быть влажным днями и ночами,
и жадно впитывать дожди, впрок запасаясь
живительною влагой… Но ведь рубят
деревья попусту, и хуже — просто губят
траву у дома, с жизнью не считаясь,
снарядами и минами: по мне — как на костях (безумной пляской Витта
все тело язвами-воронками изрыто),
и вслух кричат, что истина в вине,
в угаре пьяном… Только я – непьющий:
в себе я корни берегу зеницей ока,
надеясь, что в душе моей глубокой,
ад переждав — вернутся к жизни сущей.
ВСПОЛОХИ АРМАГЕДДОНА
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля родимая уходит из-под ног,
всё истончается, и рвется там, где тонко,
осколки стекол – я по ним мальчонкой
иду босым… Безрадостный итог.
Совпало: старость, кризис, смерть планеты
возможная — дамокловым мечом
размахивает; участь кирпичом
летит на голову пытливую ответом
на все вопросы, что задал дурак,
а умница так и не смог задать их…
Бессмысленно себя нам виноватить,
что на горе так и не свистнул рак.
За головой моей в пыли плетется плаха
и топоры чечетку отбивают.
А я хотел, чтоб мы стремились к раю,
но вся в репьях последняя рубаха.
Стиральная машина кляпом рот
закрыла, чтоб не материться в голос,
и с головы моей последний волос,
напившись горькой, плачет у ворот,
пытаясь грудью Дом прикрыть от горя,
набухшего оравой саранчи.
Но тереблю я ум свой: «Не молчи!»,
надежде, змейкой, прошмыгнувшей в сердце, вторя…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля – моя любовница, жена,
и мать родная, бабка-повитуха,
девица статная и мудрая старуха,
зима и лето, осень и весна.
Земля любимая, в твоих полях, лесах
мне дышится – как будто грудь баяном
взмывается, и музыкою пьяной
восторг в груди взрывает возглас «АХ!..»
Земля, я – червь твой, но и соловей,
в листве густой, как в тереме закрывшись,
слагаю человеческие вирши,
на трели разбивая благость дней,
когда с тобой плясал в присядку и в обнимку.
…Бывало худо: ночи напролет
терзал мне душу суетливый Мот
и бесов сладострастные ужимки
пытались жизнь мою наоборот
пустить по заколдованному кругу…
Но утром, обтерев слюнявый рот,
увидев землю, верную подругу,
как блудный сын бросался к ней в подол — просить прощенье за ночные бредни.
И всякий раз, хоть в детстве, хоть намедни
она вела за хлебосольный стол,
поила квасом, а стал взрослым – брагой.
Затем чернила, ручку и бумагу
подсовывала, чтоб я изложил
в словах, что жуткой ночью пережил…