ПЕРЕРОЖДЕНИЕ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Силой жестокой песни к деревьям людей приблизил, в бронзовый колокол страха светились они языками, а я не хочу насилья… За восемь минут до краха меня в впопыхах забыли, и даже те, кто любили – рассыпали бисером мизер порядочности и веры. Так я по натянутым нервам, как птица, махая руками, над городом шел — мешками пророчеств живые листовки бросал, словно осень – листья. Я в них умолял влюбиться вновь в жизнь: ведь любовь – это воздух, которым мы дышим: удушье – рождает иллюзию счастья симптомом небытия, и сладостно — умиранье… И я — задыхаюсь, и в оду вмещаю и гнев, и проклятья, но все ж умираю… Ведь к раю забыл устремиться я в песне… Не в битве с не-жизнью, а в бегстве из мрака на свет — спасенье: в последнее в жизни мгновенье я понял, и вмиг возродился, точнее – переродился, и злобствовать перестал, и стал тем, кем быть я мечтал: смиренным, спокойным, кротким, летящим на огненной лодке, чтоб звездочкой Небу предстать, и с неба людей убеждать к любви возвратиться, воскреснув словами в небесной песне, на душу излив благодать…
ВОЗНЕСЕНИЕ ДУХА (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
…И через воронку боли всё сыпались разные люди, царапая воздух руками. А там, внизу — виды пред нами: что было, что есть и что будет – лишая надежды и воли, клевали нас птицами Босха, как будто мы – куклы из воска; лепи из нас все, что желаешь, пока сам в себе не растаешь и станешь, как всё – НИЧЕГО…
А я воспротивился. В клетке без крыльев сидел в малолетке, не плакал, не бунтовал, а — очи закрыв руками, ласкал и корежил память: молился – в себе свет искал. Ведь был во мне свет… Я вспомнил – источник его в глубине, заваленный страхом исподним… Но был-таки, был он во мне! И свет в НИЧЕГО стал растить я, и вытеснил светом свой страх. А духом исподних рубах из клетки, как свет, по наитью вознесся вновь в горнюю высь, оставив внизу грязь и слизь…
САМОУГЛУБЛЕНИЕ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Истерзанный глаз мой вечен, И утюгом разглажен. Пикассо – он мой предтеча, И даже черней сажи Малевича вещий квадрат – мой дерзкий удачливый сват сосватал любимую дочку Судьбы вдохновений – музу. И творчества сладкие узы, как многоточия точки, в вечности звездами стали, и с горних небес зашептали: «О, люди, любите друг друга, любите друг друга, люди…» Как воздух любовь наша будет с наполненной благостью грудью — от севера и до юга, роднясь со всем миром, по кругу, мы будем, за землю болея, лад воспевать и сеять вечное в души людей. И пусть за окном суховей становится злее и злей, я разложу до основ фундаментально любовь. И – на холсте без прикрас, словно иконостас, в автопортрете мой глаз.
КОГДА УЖЕ НЕТ ЗЕМЛИ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
По изумленной вене в зыбкую дрожь барханов вплыли, шурша молчаньем, синие хлопья пены… В городе бродят тени, тени хотят спасенья. Города нет. Песнопеньем странно светает мгновенье. Время рассыпалось. Звенья времени – бремя барханов. Сыпется кровь из вены в скорбно застывшем молчанье. Тень от былого сознанья – стон нераскрывшейся темы жизни и смерти. Отверстий входов (и выходов) в память круг не изъеден мышами, а сотворенный нами — будет предчувствием ранить.
Тень от барханных ханов на раскаленном песке в вечной застыла тоске, к звездам приткнувшись боком в ужасе недалеком.
Лишь я прикрою очи, мозг мой и ныне точит взрыв, мир порвавший в клочья… а в изумленной вене – синие хлопья пены.
ЗАСЫПАЯ В МОРОЗНОМ ПАРКЕ… (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я сегодня последний осенний свой крик уронил на морозный асфальт, а там кандалами гремит застарелый бедлам, и пал ниц крик, и к лику святому приник.
Листья, вмерзшие в землю, щетиной торчат: между ними минуты часами ползут, а секунды отторгнуты чревом минут – словно сука загрызла рожденных щенят…
Крик охрипший целует в лоб облик Христа: мне бы душу спасти; тело – пусть на убой… Черный ворон, как ангел, висит надо мной верх тормашками – кару читает с листа белоснежного, чистого: омута муть с него смыта слезами цикад и стрекоз. В этот омут увяз перегруженный воз моей жизни заблудшей… Хоть праведный путь до сих пор маяком в моем сердце горит. Может быть я чего-то по жизни не знал, не ходил с корабля к нужным людям на бал…
Но мне ворон, мой ангел, беззвучно кричит: «Ты на верном пути. Не молчи. Не молчи! И последний твой крик – как звено от цепи, превратит цепь над омутом в огненный мост. Только в парке морозном не спи, ты. Не спи!..»
БАЛЛАДА О КОРНЯХ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я – дева в гороскопе: я – земля. В меня вросли извилистые корни деревьев, трав. Не выдернуть, ни сдернуть с меня их, а тем боле – из меня. А, впрочем, эти корни и есть – я, а я живой — когда живу лишь ими. Живое всё то, что живет во имя чужого блага, а ни только для себя. Порою, эти корни меня душат, особенно, когда любовно льнут в экстазе к сердцу. Вырваться из пут блаженства не хочу. Уж лучше Богу душу отдам за миг слияния с корнями, да, и за то, чтоб они только жили во мне и жизни сок мой сытно пили, готов быть влажным днями и ночами, и жадно впитывать дожди, впрок запасаясь живительною влагой… Но ведь рубят деревья попусту, и хуже — просто губят траву у дома, с жизнью не считаясь, снарядами и минами: по мне — как на костях (безумной пляской Витта все тело язвами-воронками изрыто), и вслух кричат, что истина в вине, в угаре пьяном… Только я – непьющий: в себе я корни берегу зеницей ока, надеясь, что в душе моей глубокой, ад переждав — вернутся к жизни сущей.
ВСПОЛОХИ АРМАГЕДДОНА (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля родимая уходит из-под ног, всё истончается, и рвется там, где тонко, осколки стекол – я по ним мальчонкой иду босым… Безрадостный итог. Совпало: старость, кризис, смерть планеты возможная — дамокловым мечом размахивает; участь кирпичом летит на голову пытливую ответом на все вопросы, что задал дурак, а умница так и не смог задать их… Бессмысленно себя нам виноватить, что на горе так и не свистнул рак. За головой моей в пыли плетется плаха и топоры чечетку отбивают. А я хотел, чтоб мы стремились к раю, но вся в репьях последняя рубаха. Стиральная машина кляпом рот закрыла, чтоб не материться в голос, и с головы моей последний волос, напившись горькой, плачет у ворот, пытаясь грудью Дом прикрыть от горя, набухшего оравой саранчи. Но тереблю я ум свой: «Не молчи!», надежде, змейкой, прошмыгнувшей в сердце, вторя…
ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля – моя любовница, жена, и мать родная, бабка-повитуха, девица статная и мудрая старуха, зима и лето, осень и весна. Земля любимая, в твоих полях, лесах мне дышится – как будто грудь баяном взмывается, и музыкою пьяной восторг в груди взрывает возглас «АХ!..» Земля, я – червь твой, но и соловей, в листве густой, как в тереме закрывшись, слагаю человеческие вирши, на трели разбивая благость дней, когда с тобой плясал в присядку и в обнимку. …Бывало худо: ночи напролет терзал мне душу суетливый Мот и бесов сладострастные ужимки пытались жизнь мою наоборот пустить по заколдованному кругу… Но утром, обтерев слюнявый рот, увидев землю, верную подругу, как блудный сын бросался к ней в подол — просить прощенье за ночные бредни. И всякий раз, хоть в детстве, хоть намедни она вела за хлебосольный стол, поила квасом, а стал взрослым – брагой. Затем чернила, ручку и бумагу подсовывала, чтоб я изложил в словах, что жуткой ночью пережил…
УСМИРЕНИЕ «девятого вала» (из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Мне снилась бурная и мутная вода, не половодье, нет, а – сель кромешный. И я несу к воде в руках подсвечник: свечой мерцает в нем заветная звезда. Подсвечник из седых времен, тяжелый, и медь зеленая; боюсь не удержать. Меня с небес подбадривает мать, отец с небес к воде спускает желоб, чтоб лишнюю под землю уводить, как кровь пускают из кипящей вены. Но то – небесное, а я –поэт земной, мне б окрестить натруженной рукой воды запузырившуюся пену – как загнанную лошадь пристрелить… И, Боже мой, как же хочу я жить! Сады растить, любить, любить, любить… Затоплены сады водой постылой… Прости, вода, тебя я помню милой, а ныне посадить хочу на вилы… И от отчаяния я подсвечник снял с иконостаса, чтоб вмешался Бог в твой бунт: он праведный-неправедный – не знаю. Я боль твою смиренно отстрадаю, чтоб только ты опять – волной у ног…
ВОРОЖБА НА ПОЛЕ БРАНИ (Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Вода живая, мертвая вода – два пузырька из хрусталя и стали… Сердца влюбленных биться перестали, но смотрят в небо мертвые глаза: в них еще тлеет свет зари вечерней – на поле брани ранены лежат. Медведица теряет медвежат, в Путь Млечный не пробившись через тернии. Медведица, Созвездие, постой, оплакивать своих детей безгрешных – для душ влюбленных строю я скворечник: в нем окроплю тела живой водой и мертвою, смерть смертию поправ их; из пузырьков животворящий стих прольется благостью в жизнь вечную влюбленных… Я жизнь готов отдать, чтоб было так, чтоб другом стал мой закадычный враг, а поле брани стало полем звездным.
Отыскивать резервные слова в степи души, где табунами смыслы носились прежде, а теперь лишь сквозняки былых надежд – мне как-то не с руки, и руки тоже с плеч беспомощно обвисли.
И я блуждаю по степи один, душа – пуста кругом до горизонтов. И ударением неправильным у «зОнта» на автомате — слякоти я гимн слагать пытаюсь, хоть и нет в помине осеннего дождя: лишь небо – в тучах, и я устал себя и душу мучить тоскою по святой небесной сини. Короткий день, и черная вода хрустит, порою, под ногами в лужах. Я был хорошим и отцом, и мужем, но осень жизни все мои года забрала в прошлое. И, как новорожденный, я вновь беспомощный, и знаю: суждено смотреть в небытие через окно, и видеть степь пустую; топот конный — как поезд, уносящий время вдаль, меня оставил на пустом перроне… Но коли так, то при любом резоне скажу Судьбе в глаза: «Конечно, жаль, что за зимой весны уже не будет. Но может быть переродятся люди и выбьют в пустоте сует скрижаль, что нет концов: есть вечные начала.» И в пустоте тогда смогу я жить: «Чтоб ВСЁ заполнить – надобно любить.» — Мне птица-говорун в ночи кричала.
Смеюсь))) И прошу меня великодушно извинить… Но если перенять у Вас, Полина, эстафету куража, То не есть ли тут с моей стороны проговорка по Фрейду. И таким образом подсознание подсказывает мне, что Вы не та, за кого себя выдаете… А это уже становится интересно, и чую, кульминация близка… Кефир на ночь не пью, но попкорном (понятное дело, виртуальным) постараюсь запастись.
Иосиф, так Вы написали очерк о БОЛЬНОМ обществе. И если кому такое общество не безразлично, то нужно думать о диагнозе и причинах болезни, чтобы хоть как-то пытаться его излечить, если ни все общество, то хотя бы какого-нибудь конкретного человека. Или уж совсем в крайнем случае — самого себя. А может быть даже наоборот — себя излечить в первую очередь. А ЛГ в данном стихотворении — похоронил себя заживо. и оплакивает он не Дом, а — черновики своих стихов… Мне лично такая жизненная позиция не близка, хотя автор безусловно поэтически талантлив.
Елена! Но вот и Вы дали тоже один из самых распространенных ответов на посягательство «неумолимого рока» (цитирую Вас) «Пока есть время, пока есть сегодня. Ведь завтрашний день никому не гарантирован-надо успеть сделать главное.» То есть нужно — ДЕЛАТЬ. А автор ведь даже не пытается хотя бы успеть превратить в чистовики черновики своих стихов…
Помочь автору невозможно, поскольку он по интеллектуальной неопытности или в буквальном смысле по недоразумению проявил два взаимоисключающих посыла. Кстати, зарисовал (облек в стихотворные строчки) очень даже неплохо. Первый – картина социального вырождения, и причина выказана верно – разрыв времен. Это когда дети умирают раньше родителей. Когда преждевременно уходят те, кому по времени настает черед брать на себя опеку над Домом. Но это тем не менее поправимо. В здоровом социуме опеку могут и должны взять чужие, но социально родные люди, в крайнем случае, государство. Второй посыл – «неумолимый рок», это когда типа живешь, живешь, добра наживаешь, а тебе – раз, и кирпич на голову. Да, мы, люди как говаривал булгаковский Воланд – внезапно смертны. Но на этот посыл давно, может быть с момента возникновения человеческого сознания – найдено множество ответов, в том числе универсальный – «На все Божья Воля». Поэтому им может озадачиваться человек мягко говоря не совсем образованный, или совсем уж инфантильный. И наконец, в свете этой мыслительной несовместимости ни к селу и ни к городу смотрится отсылка автора к стихам, и даже не к самим стихам, а к их черновикам, которых «чертовски жалко». Тут чуть ли ни полностью разрушенный дом, тут «смиренно УМЕР чей-то дух», а ЛГ жалко черновых стихов, даже ежели они и рождались в поиске «лелеяния своего мирка, путем вселения смысла в пространство и предметы». Ведь в самом же деле, если жить в парадигме «кирпича на голову» (неумолимого рока), тогда вообще зачем писать стихи, да и жить тоже? При этом само стихотворение с точки зрения стихотворных канонов — я бы даже сказал — прекрасное. Оно – глупое, но ведь сам Пушкин сказал, что поэзия и должна быть глуповатой. Но как определить границу между глупостью и глуповатостью?
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Силой жестокой песни к деревьям людей приблизил,
в бронзовый колокол страха светились они языками,
а я не хочу насилья… За восемь минут до краха
меня в впопыхах забыли, и даже те, кто любили –
рассыпали бисером мизер порядочности и веры.
Так я по натянутым нервам, как птица, махая руками,
над городом шел — мешками пророчеств живые листовки
бросал, словно осень – листья. Я в них умолял влюбиться
вновь в жизнь: ведь любовь – это воздух,
которым мы дышим: удушье – рождает иллюзию счастья
симптомом небытия, и сладостно — умиранье…
И я — задыхаюсь, и в оду вмещаю и гнев, и проклятья,
но все ж умираю… Ведь к раю забыл устремиться я в песне…
Не в битве с не-жизнью, а в бегстве из мрака на свет — спасенье:
в последнее в жизни мгновенье я понял, и вмиг возродился,
точнее – переродился, и злобствовать перестал,
и стал тем, кем быть я мечтал: смиренным, спокойным, кротким,
летящим на огненной лодке, чтоб звездочкой Небу предстать,
и с неба людей убеждать к любви возвратиться, воскреснув
словами в небесной песне, на душу излив благодать…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
…И через воронку боли
всё сыпались разные люди,
царапая воздух руками.
А там, внизу — виды пред нами:
что было, что есть и что будет –
лишая надежды и воли,
клевали нас птицами Босха,
как будто мы – куклы из воска;
лепи из нас все, что желаешь,
пока сам в себе не растаешь
и станешь, как всё – НИЧЕГО…
А я воспротивился. В клетке
без крыльев сидел в малолетке,
не плакал, не бунтовал,
а — очи закрыв руками,
ласкал и корежил память:
молился – в себе свет искал.
Ведь был во мне свет… Я вспомнил –
источник его в глубине,
заваленный страхом исподним…
Но был-таки, был он во мне!
И свет в НИЧЕГО стал растить я,
и вытеснил светом свой страх.
А духом исподних рубах
из клетки, как свет, по наитью
вознесся вновь в горнюю высь,
оставив внизу грязь и слизь…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Истерзанный глаз мой вечен,
И утюгом разглажен.
Пикассо – он мой предтеча,
И даже черней сажи
Малевича вещий квадрат –
мой дерзкий удачливый сват
сосватал любимую дочку
Судьбы вдохновений – музу.
И творчества сладкие узы,
как многоточия точки,
в вечности звездами стали,
и с горних небес зашептали:
«О, люди, любите друг друга,
любите друг друга, люди…»
Как воздух любовь наша будет
с наполненной благостью грудью —
от севера и до юга,
роднясь со всем миром, по кругу,
мы будем, за землю болея,
лад воспевать и сеять
вечное в души людей.
И пусть за окном суховей
становится злее и злей,
я разложу до основ
фундаментально любовь.
И – на холсте без прикрас,
словно иконостас,
в автопортрете мой глаз.
КОГДА УЖЕ НЕТ ЗЕМЛИ
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
По изумленной вене
в зыбкую дрожь барханов
вплыли, шурша молчаньем,
синие хлопья пены…
В городе бродят тени,
тени хотят спасенья.
Города нет. Песнопеньем
странно светает мгновенье.
Время рассыпалось. Звенья
времени – бремя барханов.
Сыпется кровь из вены
в скорбно застывшем молчанье.
Тень от былого сознанья –
стон нераскрывшейся темы
жизни и смерти. Отверстий
входов (и выходов) в память
круг не изъеден мышами,
а сотворенный нами — будет предчувствием ранить.
Тень от барханных ханов
на раскаленном песке
в вечной застыла тоске,
к звездам приткнувшись боком
в ужасе недалеком.
Лишь я прикрою очи,
мозг мой и ныне точит
взрыв, мир порвавший в клочья…
а в изумленной вене –
синие хлопья пены.
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я сегодня последний осенний свой крик
уронил на морозный асфальт, а там
кандалами гремит застарелый бедлам,
и пал ниц крик, и к лику святому приник.
Листья, вмерзшие в землю, щетиной торчат:
между ними минуты часами ползут,
а секунды отторгнуты чревом минут –
словно сука загрызла рожденных щенят…
Крик охрипший целует в лоб облик Христа:
мне бы душу спасти; тело – пусть на убой…
Черный ворон, как ангел, висит надо мной
верх тормашками – кару читает с листа
белоснежного, чистого: омута муть
с него смыта слезами цикад и стрекоз.
В этот омут увяз перегруженный воз
моей жизни заблудшей… Хоть праведный путь
до сих пор маяком в моем сердце горит.
Может быть я чего-то по жизни не знал,
не ходил с корабля к нужным людям на бал…
Но мне ворон, мой ангел, беззвучно кричит:
«Ты на верном пути. Не молчи. Не молчи!
И последний твой крик – как звено от цепи,
превратит цепь над омутом в огненный мост.
Только в парке морозном не спи, ты. Не спи!..»
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Я – дева в гороскопе: я – земля.
В меня вросли извилистые корни
деревьев, трав. Не выдернуть, ни сдернуть
с меня их, а тем боле – из меня.
А, впрочем, эти корни и есть – я,
а я живой — когда живу лишь ими.
Живое всё то, что живет во имя
чужого блага, а ни только для себя.
Порою, эти корни меня душат,
особенно, когда любовно льнут
в экстазе к сердцу. Вырваться из пут
блаженства не хочу. Уж лучше Богу душу
отдам за миг слияния с корнями,
да, и за то, чтоб они только жили
во мне и жизни сок мой сытно пили,
готов быть влажным днями и ночами,
и жадно впитывать дожди, впрок запасаясь
живительною влагой… Но ведь рубят
деревья попусту, и хуже — просто губят
траву у дома, с жизнью не считаясь,
снарядами и минами: по мне — как на костях (безумной пляской Витта
все тело язвами-воронками изрыто),
и вслух кричат, что истина в вине,
в угаре пьяном… Только я – непьющий:
в себе я корни берегу зеницей ока,
надеясь, что в душе моей глубокой,
ад переждав — вернутся к жизни сущей.
ВСПОЛОХИ АРМАГЕДДОНА
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля родимая уходит из-под ног,
всё истончается, и рвется там, где тонко,
осколки стекол – я по ним мальчонкой
иду босым… Безрадостный итог.
Совпало: старость, кризис, смерть планеты
возможная — дамокловым мечом
размахивает; участь кирпичом
летит на голову пытливую ответом
на все вопросы, что задал дурак,
а умница так и не смог задать их…
Бессмысленно себя нам виноватить,
что на горе так и не свистнул рак.
За головой моей в пыли плетется плаха
и топоры чечетку отбивают.
А я хотел, чтоб мы стремились к раю,
но вся в репьях последняя рубаха.
Стиральная машина кляпом рот
закрыла, чтоб не материться в голос,
и с головы моей последний волос,
напившись горькой, плачет у ворот,
пытаясь грудью Дом прикрыть от горя,
набухшего оравой саранчи.
Но тереблю я ум свой: «Не молчи!»,
надежде, змейкой, прошмыгнувшей в сердце, вторя…
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Земля – моя любовница, жена,
и мать родная, бабка-повитуха,
девица статная и мудрая старуха,
зима и лето, осень и весна.
Земля любимая, в твоих полях, лесах
мне дышится – как будто грудь баяном
взмывается, и музыкою пьяной
восторг в груди взрывает возглас «АХ!..»
Земля, я – червь твой, но и соловей,
в листве густой, как в тереме закрывшись,
слагаю человеческие вирши,
на трели разбивая благость дней,
когда с тобой плясал в присядку и в обнимку.
…Бывало худо: ночи напролет
терзал мне душу суетливый Мот
и бесов сладострастные ужимки
пытались жизнь мою наоборот
пустить по заколдованному кругу…
Но утром, обтерев слюнявый рот,
увидев землю, верную подругу,
как блудный сын бросался к ней в подол — просить прощенье за ночные бредни.
И всякий раз, хоть в детстве, хоть намедни
она вела за хлебосольный стол,
поила квасом, а стал взрослым – брагой.
Затем чернила, ручку и бумагу
подсовывала, чтоб я изложил
в словах, что жуткой ночью пережил…
(из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Мне снилась бурная и мутная вода,
не половодье, нет, а – сель кромешный.
И я несу к воде в руках подсвечник:
свечой мерцает в нем заветная звезда.
Подсвечник из седых времен, тяжелый,
и медь зеленая; боюсь не удержать.
Меня с небес подбадривает мать,
отец с небес к воде спускает желоб,
чтоб лишнюю под землю уводить,
как кровь пускают из кипящей вены.
Но то – небесное, а я –поэт земной,
мне б окрестить натруженной рукой
воды запузырившуюся пену –
как загнанную лошадь пристрелить…
И, Боже мой, как же хочу я жить!
Сады растить, любить, любить, любить…
Затоплены сады водой постылой…
Прости, вода, тебя я помню милой,
а ныне посадить хочу на вилы…
И от отчаяния я подсвечник снял
с иконостаса, чтоб вмешался Бог
в твой бунт: он праведный-неправедный – не знаю.
Я боль твою смиренно отстрадаю,
чтоб только ты опять – волной у ног…
…Любовью усмирён «девятый вал».
(Из цикла «Встречая второе пришествие НИЧЕГО»)
Вода живая, мертвая вода –
два пузырька из хрусталя и стали…
Сердца влюбленных биться перестали,
но смотрят в небо мертвые глаза:
в них еще тлеет свет зари вечерней –
на поле брани ранены лежат.
Медведица теряет медвежат,
в Путь Млечный не пробившись через тернии.
Медведица, Созвездие, постой,
оплакивать своих детей безгрешных –
для душ влюбленных строю я скворечник:
в нем окроплю тела живой водой
и мертвою, смерть смертию поправ их;
из пузырьков животворящий стих
прольется благостью в жизнь вечную влюбленных…
Я жизнь готов отдать, чтоб было так,
чтоб другом стал мой закадычный враг,
а поле брани стало полем звездным.
Отыскивать резервные слова
в степи души, где табунами смыслы
носились прежде, а теперь лишь сквозняки
былых надежд – мне как-то не с руки,
и руки тоже с плеч беспомощно обвисли.
И я блуждаю по степи один,
душа – пуста кругом до горизонтов.
И ударением неправильным у «зОнта»
на автомате — слякоти я гимн
слагать пытаюсь, хоть и нет в помине
осеннего дождя: лишь небо – в тучах,
и я устал себя и душу мучить
тоскою по святой небесной сини.
Короткий день, и черная вода
хрустит, порою, под ногами в лужах.
Я был хорошим и отцом, и мужем,
но осень жизни все мои года
забрала в прошлое. И, как новорожденный,
я вновь беспомощный, и знаю: суждено
смотреть в небытие через окно,
и видеть степь пустую; топот конный — как поезд, уносящий время вдаль,
меня оставил на пустом перроне…
Но коли так, то при любом резоне
скажу Судьбе в глаза: «Конечно, жаль,
что за зимой весны уже не будет.
Но может быть переродятся люди
и выбьют в пустоте сует скрижаль,
что нет концов: есть вечные начала.»
И в пустоте тогда смогу я жить:
«Чтоб ВСЁ заполнить – надобно любить.» — Мне птица-говорун в ночи кричала.