Мне кажется, наши комментаторы добросовестно и добросердечно разобрали стихотворение, согласен я и с выводом: хорошее поэтическое переживание, не нужно его забрасывать, можно из него сделать внятный текст.
Лебединая песнь — последняя, смертельная, образ вполне определенный, растиражированный в массовой песне. А любовь-незнакомка — что-то новое, ранее неведомое. Не согласуется, даже штампы тянут в разные стороны.
Насколько я помню, сонетов в сумме должно быть 15, последний должен быть образован из первых строк 14 сонетов. Здесь у вас сонетов 12, последнего, образованного из первых строк 14 сонетов, нет. Но это не так уж и важно, речь о том, что не все одинаково наполнены содержанием.
Мне представляется здесь конфликт: довольно искусственный жанр столкнулся с индивидуальным опытом, отсюда много общих — и однообразных! — фраз и образов, не способных точно передать лирические чувства, Автору явно есть что сказать хотя бы про старика, о котором забывают после парада, о разлуке с ушедшими близкими, причем, гармонию Вы, Галина, ощущаете и передаете органически, но мешает затертость слов. Не буду копаться в огрехах, их легко поправит если не корректор, то редактор. Дело-то не в том, что меняется форма сонетов или в конце не образован единый сонет из 14 первых строк, а в том, что у меня лично есть сомнения в необходимости для Вас и для всех нас именно этого жанра для передачи и понимания чувств и мыслей.
Вы знаете, Игорь, думаю тут дело не только в отборе времени, а и в том, что в молодости мы готовы открывать, узнавать, а к старости — осваивать, подтверждать свои мысли. Это может и не быть зависимым от возраста, а скорее — от типа восприятия. Вот пример с моей страницы: два стихотворения на близкие темы, но в одном использованы уже готовые, мифологизированные образы («На берегах...»), а в другом образ новый, движущийся («Торс»). И знакомый, по отголоскам близкий многим, текст вызывает в два раза больше интереса! Автору, конечно, больше нравится другой — в который, как ему кажется, больше и глубже вложено…
О любимых авторах никогда не писал стихов, разве что на смерть — Шукшина, Бродского. И Ваше стихотворение для меня вдвойне поэтому любопытно. А писал я о них прозу, эссе. Вот о Мандельштаме, написанное по просьбе журнала «Журналист»: proza.ru/2016/01/06/878, потом из этого сделал пьесу «Бродячая собака» (она есть на нашем сайте). Хотя с Мандельштамом меня многое связывает, и не только, как многих в нашем поколении, — перепечатанные тонкие листочки. Когда в начале 80-х в издательстве готовили мой первый сборник, из 1200 представленных строк осталось 400, поэтому меня присоединили к другому автору. На одном из отвергнутых текстов редактор написал: «Уж копия Мандельштам!», то ли издеваясь надо мной, то ли — над модой. Точно не помню, но скорее всего это был вот этот стих: stihi.ru/2009/10/30/3333. После выхода нашей «кассеты» я поехал в Эстонию, выбрался в Пярну, добрался до Давида Самойлова, поговорили. Он сказал: «Ну какой Мандельштам! Вы чистый пастернакианец».
Спасибо, Елена! Главное было высказать другую мысль, нежели предшественник, то есть, его образы должны были читаться без искажений, чтобы не было передергиваний.
накрыл зелёною волной —
и женственней стал юный почерк
ночного ветра надо мной.
Желтее солнце через зелень,
желанней в зелени скворец.
Летящий звук догонит зренье —
и потеплеет наконец.
Вплотную прижимаясь к дому,
стоит весна, как дух лесной,
как знамя армии, ведомой
упрямой женскою рукой.