У меня есть одно серьезное предупреждение, полученное от тех врачей, которым я доверяю. Оно пригодится всем нам, а уж в России — точно. Длинное, поэтому отсылаю к своему ЖЖ: i-galperin.livejournal.com/478213.html
Написано емко, достаточно экономно (это я навязываю свою эстетику!), хотя можно по словам пройтись, заменить эмоциональные шаблоны на точные описания, может быть, поубавить местоимений там, где и так понятно, или просторечные выражения разнообразить. А в целом — вполне правомочный жанр, неискусственный, совпадающий с атмосферой. Одиночество экстраверта, говоря терминами. Спасибо!
Приятно, что изменения идут плавно, лицо остается доверительным и не подделывается под моду. Радует, что введена градация книг — для точной ориентации, значит, у членов нашего клуба много книг! Не зря называемся литературным.
Вы знаете, Маркус, в феврале был в Москве, в музее русского импрессионизма (бывшая фабрика «Большевик»!) на выставке Юрия Анненкова. К тем вещам, которые знаю уже тридцать лет, с публикаций в моем «Русском курьере» и нашем «Стрельце», добавился портрет Блока на смертном одре. Я вздрогнул! Это именно то, что я хотел сказать в пьесе. Посмотрите в интернете. А что касается Быкова, то ангажированность меня не пугает, кто-то должен высказываться откровенно. Но он иногда уходит именно в сплетни, в постмодернистское равенство высокого и низкого. А это пошло.
Уважаемый Маркус! К мнениям Быкова у меня настороженное отношение, талантливый он человек, но иногда идет на поводу красивой фразы. «Слово» в том контексте звучало достаточно оппозиционно, утверждало нетленные ценности. Конечно, «трамвай» ярче и интереснее. А моя «Бродячая собака» писалась по заказу русского музея в Питере, но потом они не нашли денег на постановку…
Спасибо, Маркус, за повод поговорить в нашем кафе о серьезных вещах, пусть и в праздничный день. Поэзия и стихотворство, конечно, разные вещи, поэзия — это как раз рецепт Маяковского, хотя он сам зачастую занимался стихотворством. Поэзия, искусство — такой же инструмент познания, как и наука, и философия, тоже открывает неведомое и объясняет его (а заодно и то, что кажется абсолютно понятным тем, кто смотрит на вещи плоско) — на мой взгляд. Это, думаю, имел в виду не только Мандельштам, претендующий на наследие пророков, но и, конечно, Гумилев: одно «Слово» чего стоит. У них были разные социальные позиции, о чем я и написал не только в очерке, который вы посмотрели, но и в «Бродячей собаке» (пьеса есть на нашем сайте на моей странице). Но суть поэзии они понимали одинаково, я в пьесе привожу цитаты из их писем и статей. Что касается Пастернака, то, напомню, его революционные стихи не были клятвами в личной верности, история Шмидта может волновать любого романтического «Шиллера», но и «тихо» он не сидел, своего «Доктора Живаго» начал сразу после войны. Сближает всех упомянутых «белых» и «красных» поэтов, по-разному пострадавших от власти, то, что они были и антитоталитарны, и антибуржуазны. В этом тоже — одна из примет настоящей поэзии. И еще одно соображение, имеющее отношение и к нашим дням. В годы усиления репрессий, морального подавления, накопления фальши, двоемыслия, резко падает интеллектуальный уровень. Мандельштам это чувствовал, но не хотел отказываться от современника-читателя, поэтому взялся за «Оду...», пытаясь в упрощении найти новую правду.
На мой вкус, для такого внимательного неспешного взгляда много необязательных неточностей, впрочем, легко исправимых. Например, о листьях березы: «дивный наряд». Почему этот общий эпитет именно к березе, применяемый к чему угодно? «В вышине — неба синь» — не-не подряд, с ударением тоже неладно, «неба» становится безударным. Третья строфа — из общепринятых картинок, но про рябину — по-своему, авторский взгляд. И в конце — «чудную песню», автору не хватило концентрации, опять безликое слово, «что „чудная“, что „дивная“ — это расплывчатые эмоциональные оценки, взаимозаменяемые, не авторские. А все вместе — вполне отвечает задаче, поставленной автором перед собой. Если, конечно, еще поработать.
Недавно читал в блоге искусствоведа shakko_kitsune.livejournal.com (Софьи Багдасаровой) большую статью об этой картине, а перед этим был в парижском музее Орсэ и в московском музее русского импрессионизма и поэтому доверяю ее анализу.
Мне было радостно узнать, что он к тщательной работе над композицией добавил новые живописные возможности, открытые импрессионистами. В результате удалось показать именно воздух русской весны.
Вы правы относительно высокой культуры, авторской, я же имел в виду именно простые мифы, вытекавшие из быта, строившие основы этики. Это заметно в любых религиях. Как говорил в подобных случаях Циолковский, человечество не может жить вечно в колыбели)))
Деревни были колыбелью народного духа везде, права Елена, и везде они приходят в упадок. Голод исчез — как основная тревога для человечества, нас могут прокормить три-четыре процента населения. Но здесь есть несколько поводов подумать: как работают рынки (в глобальном масштабе и масштабе бытовом)? почему те же болгарские продукты плохо продвигаются? не умеют торговать, преодолевать защиту более ранних «общеевропейцев»? Об этом я думал в «Краткой истории присебячивания». И вторая группа: деревня — не только сельское товарное хозяйство, тем более — в обжитой Европе, инфраструктура позволяет находить другие занятия. Не говорю уже о туристической привлекательности. Заброшенность русских деревень — от несвободы занятий, способных прокормить, от ориентации на патриархальность, от стадного самосознания. Где здесь чья вина — определять писателям, в том числе — и нам, в этом неутраченное значение «деревенской прозы». И поэзии — того же Андрея Кулюкина, скажем.
До сих пор одно из ярчайших воспоминаний о литературе — начало «Привычного дела» Белова, не менее потрясшее меня, чем Иван Денисыч Солженицына. Язык, образ мысли, характер… Потом, конечно, Абрамов, ранний Распутин (поздний, после травмы головы, ушел в какие-то пещеры). Экологические тревоги «деревенщиков» подвигли и меня к действию, об этом «Действительный залог». Но вот Шукшин совершенно не воспринимался как член этой когорты, он писал не об отдельных от остального народа людях, а о конфликтах внутри каждого думающего человека. Для меня его фронда была не менее честной, чем Трифонов или Маканин. Не хочу проклинать глобализацию, но движение населения к центрам цивилизации — неоднозначный процесс. Я писал о том, что национальной идеей должно стать освоение своей территории, о том, что Север — это «Богатый нищий» (очерк о Ненецком округе вышел в «Знамени» и теперь — в «Паразитарных записках»). Но освоение — новое, а не по консервативно-патриархальному лекалу! Интернет позволяет мне в болгарской деревушке общаться со всеми вами, но почему я не смог бы жить в гораздо более близкой мне по ментальности русской или башкирской деревне? Потому что там все изувечено диктатом средневекового государства, наплевательски относящегося к своему человеческому достоянию! И здесь мне ближе взгляд Виктора…
Зарисовка хорошо построена композиционно, может быть, не стоило выносить миалгию вперед, а включить ее в тот момент, когда она утяжеляет действие героя, становится хотя бы мысленной преградой. Стоит пройтись по словам, не все хорошо звучит по-русски, отказываться от иноземных слов не нужно, они придают колорит, только стоит деликатно их каждый раз объяснять, кроме прочего, такое внимание к читателю делает общение с ним доверительнее.
Со всем возможным в моем возрасте трепетом присоединяюсь к поздравлению мужской половины нашего клуба! Однако, с давних пор веруя в некоторую женскую игривость, хочу внести индивидуальную лепту. Правда, опираясь на плечи классика. Итак, продолжая тему моего любимого Заболоцкого: Околдована, окольцована — с телефоном навечно повенчана, очарована, оцифрована, оглушённая техникой женщина. Наклонюсь над твоими девайсами, зашвырну их с неистовой силою и скажу: — Поскорей раздевайся ты, потому что пока ещё милая!
И еще одно соображение, имеющее отношение и к нашим дням. В годы усиления репрессий, морального подавления, накопления фальши, двоемыслия, резко падает интеллектуальный уровень. Мандельштам это чувствовал, но не хотел отказываться от современника-читателя, поэтому взялся за «Оду...», пытаясь в упрощении найти новую правду.
* * *
Безголос, говорю за молчащих.
И не верую в право своё,
но никто не отнимет несчастья
принимать за удачу старьё.
Как приёмщик утиля, обманщик,
я свистульку и шарик отдам
за живой, умирающий, страшный,
за дворнягу — бездомный диван.
Надо мной все мальчишки смеются
и стратеги торговых рядов,
ну а я за разбитое блюдце
им простить и жестокость готов.
На осколках, обрезках, огрызках -
прогорающей жизни следы…
Говорю — будто дую на искры
чьих-то будней и общей судьбы.
Околдована, окольцована — с телефоном навечно повенчана,
очарована, оцифрована,
оглушённая техникой женщина.
Наклонюсь над твоими девайсами,
зашвырну их с неистовой силою
и скажу:
— Поскорей раздевайся ты,
потому что пока ещё милая!